Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 15)
— Если Господь медлит это сделать, Нериса, то этим Он только показывает Свою беспредельную любовь и милосердие к людям, — продолжала Флавия после короткого размышления. — И милосердием Своим Он скорее обратит врагов Своих на путь истины, чем Своим могуществом. Ибо могущество Его не в силе, а в беспредельной любви. И настанет время, когда они сами будут прославлять имя Его — да и теперь уже прославляют через гонения свои — и повергнутся к стопам Его, прося помиловать их за прежние заблуждения. Господь знает, когда исполнить Свое обещание, Он явится с помощью именно тогда, когда увидит, что для того настал час!..
— Да, да, Он исполнит Свое обещание, а мы должны непрестанно молиться и терпеливо ожидать Его... — порывисто проговорила Нериса, с умилением глядя на свою добрую госпожу, совершенно забыв в эту минуту о своей печальной участи и видя, насколько вера еще недавней ученицы ее была сильнее веры самой учительницы.
До сих пор она, Нериса, поддерживала свою госпожу в трудные минуты испытаний, теперь же было наоборот. Заметив многоговорящий взгляд бывшей своей учительницы, Флавия, стараясь улыбнуться, сказала ласково:
— Отныне Иисус Христос — мой единственный руководитель, Нериса. Я чувствую, что когда мое сердце, тоскуя по разлученным со мною дорогим моим детям и муже, по временам готово разорваться на части, Он один поддерживает меня невидимо, взяв под Свое особое покровительство...
— О, как счастлива моя госпожа! Как сильно нуждаюсь теперь и я в Его поддержке, руководительстве и заступничестве! — скорее простонала, чем проговорила Нериса.
— Молись и проси Его, моя дорогая сестра, и Он поможет тебе! — прервала ее дрожащим от волнения голосом Флавия. — Как бы сильно ни было твое горе, Нериса, оно не может сравниться с теми пытками, которые переживаю теперь я! Ты не поймешь, насколько я больше тебя нуждаюсь в Его помощи! Ты не поймешь, какое ужасное горе находиться в постоянной, а может быть и в вечной разлуке с самыми дорогими и близкими своими на земле... И если Господь не изменит образа мыслей моего мужа, страданиям моим не предвидится конца...
— Прости меня, моя добрая госпожа, что я пришла к тебе изливать свое горе! Крест, который ты несешь, во сто раз тяжелее моего! — проговорила Нериса и поникла головой.
— И твой, и мой кресты одинаково тяжелы! Но если даже нам обеим суждено пасть под этой ношей, будем помнить одно — что Господь вознаградит нас за наши страдания в Царствии Его небесном! — искренно ответила ей Флавия.
— А теперь прощай, Нериса! Да пребудет с нами Господь наш Иисус Христос во веки веков! Да благословит Он тебя за все, чему ты меня научила! Будем надеяться, что мы вскоре снова увидимся!
В то время, когда Флавия произносила последние свои прощальные слова, одна из портьер медленно распахнулась, и рабыня, пришедшая к Флавии с каким-то поручением, в недоумении остановилась на пороге, будучи поражена таким сердечным прощанием госпожи со своей рабою. Заметив свою сослуживицу, Нериса сразу же догадалась о цели ее прихода сюда. Медленно приподнялась она с колен и, еще раз простившись со своей доброй госпожой, тихо вышла из комнаты.
Тоскливо было на душе Флавии, когда Нериса удалилась, и только твердая, непоколебимая вера ее в своего Искупителя поддерживала ее в эту минуту нового испытания.
***
То, что Фламиниус избегает общения с женою — это было, к сожалению, слишком ясно не только для самой Флавии, но и для окружавших ее. С каким удовольствием страдалица пошла бы к нему просить за свою верную рабу, но она хорошо понимала, что теперь это только может повредить делу и что лучше повременить, пока гнев его окончательно не уляжется.
Тем временем она решила осторожно действовать и как можно больше разузнать, где находятся ее дорогие дети. С этой целью и чтобы узнать некоторые подробности о Нерисе, о ее предателе и о лице, которому она продана, Флавия, спустя несколько часов по уходе Нерисы, отправилась в комнату сестры, которая, по просьбе вошедшей, удалила на некоторое время служанок, прислуживавших ей.
Когда рабыни удалились, Флавия, заметив, что сестра ее собиралась переодеться, робко спросила ее, не собирается ли она к Фламиниусу. Сисидона подтвердила ее предположение. Затем, вынимая из ларчика свои драгоценные украшения, которые она намеревалась надеть, сказала Флавии, что отправится вместе с ним к императрице, которая устраивает вечером беседы и игры.
— Фламиниус ничего не говорил тебе о детях? Он не передавал через тебя никаких поручений мне? — спросила после довольно продолжительной и томительной паузы Флавия.
— Он сказал, что дети только тогда будут возвращены тебе, когда ты отвергнешь то, чему научила тебя поклоняться твоя Нериса! — безжалостно ответила Сисидона, не глядя на сестру.
— Кто этот гнусный раб, который выдал мою добрую, мою верную сестру во Христе, Нерису? — спросила Флавия, в голосе которой слышалось негодование, а глаза на секунду загорелись тем недобрым огоньком, который наблюдали в своей госпоже, в минуты проявления ею гнева, когда она была еще язычницей, прислуживавшие ей рабыни.
При этих словах Сисидона вся вспыхнула.
— Я бы хотела знать, кто из рабов посмел бы скрыть от своего повелителя то, что уже сделалось достоянием всего сплетничающего города?! — холодно-вызывающе, ничуть не растерявшись, ответила Сисидона.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Флавия удивленно.
— О боги! Да разве это известие для тебя новость? — в свою очередь спросила Сисидона. — В таком случае, я могу только сказать тебе, Флавия, что имя твое теперь у всех на языке. Везде: и в купальнях, и на улицах, и на зрелищах, и на собраниях, — только и разговора, что о твоем позоре!.. И я удивляюсь, как это бедный Фламиниус может еще жить в Риме и посещать торжества, всегда сопутствуя нашему доброму императору!..
— Замолчи, Сисидона! — сдержанно-негодующе перебила сестру Флавия. — Я уже неоднократно говорила тебе, что, как истинная христианка, я нисколько не стыжусь быть рабой Царя царей!..
Слова эти были встречены громким, полным ехидства смехом Сисидоны.
— Твой Царь царей никогда не будет царствовать в Риме! — гордо подняв голову, проговорила надменная патрицианка. — Никогда храм Его в катакомбах, который произвел на тебя такое чарующее действие, не дерзнет выйти из своей трущобы на землю и не достигнет того величия и славы, какими пользуются храмы наших добрых богов — Юпитера и Аполлона!
— О, можешь быть уверена, сестра, что недалеко то время, когда имена ваших ложных богов-идолов, Юпитера и Аполлона, будут вызывать точно такой же смех, каким ты, по слепоте своей душевной, смеешься над Тем, Кто из любви к тебе, недостойной, пролил Свою Кровь Святую! И имена эти будут забыты, а имя Спасителя, Просветителя и Очистителя душ наших, Иисуса Христа могущественной волною бесконечной своей любви вытеснит все злое и языческое и покроется славой вечной и нетленной, какой ни один народ еще не слышал!.. И восцарствует Он тогда от восхода солнца и до заката, и преклонятся пред Ним все языки и народы, все князья и цари мира сего!.. — восторженно и бесстрашно проговорила Флавия, глаза которой горели теперь каким-то неестественным огнем, а щеки пылали густым, ярким румянцем.
— Ты, право, какая-то странная, — заметила уже несколько мягче и как будто смущенно Сисидона, пожав плечами, и при этом удивленно посмотрела на восторженную сестру, не зная, смеяться ли ей над этой восторженностью Флавии и над ее верой, или пожалеть ее слепое, по ее мнению, заблуждение.
Флавия же, думая, что слова ее произвели на сестру, впечатление, хотела воспользоваться случаем и прибавила:
— О, дорогая сестра моя, если бы ты только могла понять, какую радость испытываешь, когда можешь считаться апостолом Иисуса Христа, Избавителя всего мира от грехов и первого Помощника во всех горестях и печалях наших, ты бы ни на минуту не задумалась протянуть к Нему руки и сказать Ему: «Приди и вселися в меня, и просвети меня, недостойную!»
— Остановись, Флавия! — перебила Сисидона сестру. — Я не могу и не хочу тебя больше слушать и прошу тебя в последний раз: забудь о том, что говорила тебе Нериса об этом еврейском сумасброде и пролазе!
— Бедная Сисидона! — невольно пожалела Флавия сестру. — Как глубоко твое невежество и как ужасна твоя слепота...
Сисидона только нервно-нетерпеливо двинула плечами, но ничего не сказала.
— Бедная Нериса! Куда тебя, несчастную, отведут! — прошептала с участием Флавия после небольшой паузы.
— Как тебе уже известно от нее же самой, Фламиниус ее продал, так как попытка убедить ее поклониться нашим богам не привела ни к чему! — сказала Сисидона и громким хлопаньем в ладоши она опять позвала своих рабынь, давая этим понять сестре, что она не расположена более продолжать неприятный для нее разговор.
***
Фламиниус, между тем, тешил себя надеждой, что удаление детей и продажа верной рабыни-христианки сломят, наконец, упрямство Флавии, и посещение ею христианской церкви в катакомбах, о котором заговорил весь город, должно было тогда, по его мнению, само собою предаться забвению.
Но надежды его, однако, так и оставались только надеждами, осуществление которых трудно было ожидать. Отказ Флавии посещать храмы языческих богов и отсутствие ее вместе с мужем на различных увеселениях продолжало быть заметным для всех. Кроме того, вскоре стало известным, что любимец императора, его первый секретарь Фламиниус, разъединясь с женою, устроился на другом конце дворца. Немудрено поэтому, если Сисидону и Фламиниуса забрасывали вопросами об отсутствии Флавии. Вначале еще было нетрудно изворачиваться, не открывая истины, но это продолжалось недолго и вскоре сделалось положительно невозможным утаивать то, что было на самом деле известно всем.