Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 16)
Теперь же и муж, и сестра смело могли объявлять всем на задаваемые им вопросы, что Флавия больна.
Как ни сильна она была духом, как ни пламенна и ни тверда была ее вера, тело ее не выдержало целого ряда нравственных пыток и... она слегла, думая только о своей смерти. Известие об опасном состоянии здоровья больной поразило Фламиниуса. Со дня ее исповеди он не видел ее. Не хотел он показаться ей и теперь, а тихо проник в ее комнату, когда она спала.
Но кто в состоянии описать его ужас, горе и отчаяние, когда он увидел ее мертвенно-бледное, осунувшееся лицо и ввалившиеся щеки — следы тех нравственных мук и страданий, которые несчастная мать и жена перенесла в своем одиночестве.
— О, Сисидона! — прошептал пораженный изможденным видом жены Фламиниус, заламывая руки и закрывая ими лицо, на котором ясно отражалось его душевное состояние. — Ее надо спасти, во что бы то ни стало! Я сейчас же велю отправить в храм Фортуны жертвоприношения и осведомиться у врача о причине ее болезни.
Очевидно, подавляемое им до сих пор чувство любви к Флавии с удвоенной силой дало ему понять, что он должен обвинять одного себя за то печальное состояние здоровья жены, которое было следствием его почти ледяного к ней отношения. Как часто Сисидона передавала ему просьбы тосковавшей и не находившей себе места нежно любящей жены и матери, чтобы он вернул ей ее дорогих детей, но всякий раз он отказывал в этой просьбе одними и теми же словами:
— Пусть она сначала отречется от своего нового Бога.
Разве не он велел передавать ей, что если она любит своего Бога больше, чем детей и мужа, то им гораздо лучше будет жить в разлуке с нею... Наконец, не он ли сам старался уверить себя в том, что ошибся во Флавии, считая ее раньше за кроткую, уступчивую и беспредельно любящую жену, тогда как на самом деле в ней с такой силой проявились все дурные качества, присущие христианам: жестокость, упрямство, бессердечие по отношению к близким и даже нелюбовь к мужу и детям...
Вытянувшаяся во весь рост, исхудавшая больная заставила его сбросить завесу, застилавшую до сих пор его глаза. Только теперь он убедился в том, как сильно страдало это любящее сердце и что именно только тоска по своим дорогим близким подточила силы и здоровье этой верной жены и искренне любящей матери.
Приглашенный Фламиниусом врач пустил в ход все имевшиеся в его распоряжении лечебные средства, чтобы поднять больную, но это ни к чему не привело. Состояние здоровья больной все ухудшалось, а страх и горе мужа увеличивались, и когда Сисидона снова рискнула попросить Фламиниуса возвратить несчастной матери детей, отказа с его стороны на сей раз не последовало.
Как и надо было ожидать, возвратившиеся любимцы матери оказались на самом деле лучшим лекарством для больной. Она, хотя и медленно, но все-таки заметно поправлялась — к общей радости как родных, так и остальных, окружавших ее. Радость, конечно, еще удвоилась бы, если бы исполнилось желание Фламиниуса, то есть если бы его нежно любимая жена снова возвратилась к старым богам. Но именно этого добиться было труднее, чем отыскать живительный источник холодной воды в песчаной пустыне.
Когда выздоровевшая, наконец, Флавия наотрез отказалась принести благодарственную жертву богам, Фламиниус решился предоставить жене полную свободу в новом исповедании. Кроме того, он твердо решил просить императора назначить его куда-нибудь в одну из провинций, с позволением никогда более не возвращаться в Рим, в котором произошел такой переворот в его мирной и спокойной ранее семейной жизни.
Глава VIII. Переселение в Смирну
Изгнанная язычниками маленькая колония христиан, о которой говорилось в предыдущей главе, поселилась в местности, во всех отношениях не благоприятствовавшей для поселения.
Не говоря уже о том, что близко под руками не было никаких строительных материалов для возведения новых мало-мальски сносных жилищ, но трудно было ожидать, чтобы колония эта могла здесь, приложив все свои старания, извлечь выгоды, которые могли бы, хотя наполовину, обеспечить их жизненные потребности. Хотя бедные христиане ничтожные свои запасы, оставшиеся после наводнения, братски разделили между собой поровну, все ж таки трудно было избежать голода в холодную зиму, последовавшую тотчас за наводнением.
Их соседи-язычники, хотя и не в такой степени бедные, как они, были неоднократно снабжаемы хлебом из императорских кладовых.
Но разве смели христиане, которые в глазах народа являлись исключительными виновниками этого бедствия, также просить вспоможения, ссылаясь на свою нужду? Разве, явившись за этой помощью, они не навлекли бы на себя более сильного гнева невежественной толпы и варварского ее обращения с христианами? И без того они постоянно служили для язычников мишенью всяких поношений и издевательств, следовали учению своего Божественного Наставника, платя своим притеснителям и гонителям за зло добром.
Но удивительная кротость христиан и их покорность своей судьбе еще более раздражали грубых язычников, хотя среди них находились уже и такие, которые осторожно, но чутко прислушивались к учению Распятого Пророка и даже временами проявляли желание ближе познакомиться с этим учением.
Результатом этого было то, что не только шерсточесы и каменоломы, но изредка и члены богатых и знатных римлян тайно пробирались в подземный храм христиан, чтобы послушать повествования о чудесной и беспредельной любви к человечеству Божественного Иисуса.
Хотя холодная зима и была довольно счастливо пережита христианами, но наступившая весна принесла неожиданно новые беды: повальные болезни и ужасную смертность, одной из первых жертв которой сделалась дочь бывшего виноградаря Плаутиуса, хорошенькая девочка восьми лет, с которой мы познакомились в первой главе нашей повести.
С тех пор, как Плаутиус переселился сюда с семьей из долины Арики, маленькая девочка все время похварывала. Несколько же дней мучительной болезни окончательно сломили ее и без того уже слабое здоровье, и она переселилась в тот лучший из миров, где нет ни печалей, ни воздыханий, но жизнь бесконечная.
Покорно и безропотно, как и подобает истинным христианам, переносили родители постигшее их испытание — эту горестную утрату, и отец приготовил для своей дочурки в одной из ниш катакомб, где он и сам часто работал, последнее и вечное место ее упокоения.
Над гробницей дочери, на мягком туфе, Плаутиус высек виноградную лозу, а возле нее отделившуюся небольшую ветку этой лозы. Незадолго перед тем тут же был похоронен один сапожник, над гробницей которого были высечены два башмака.
Подобные эмблемы над гробницами того времени вообще были не редкость, так как этими эмблемами желали указать, к какому сословию принадлежит погребенный здесь член христианского общества.
Но Плаутиус не удовольствовался тем, что высек над гробницею своей дочери эмблему, напоминавшую настоящее ремесло ее отца; по его просьбе, один из друзей его высек на камне слова: «Она покоится здесь в мире».
Не успели еще бедные родители прийти в себя от постигшего их испытания, похоронив свою маленькую Юлию, как в одно прекрасное весеннее утро заболел ее братец, а неделей позже глубоко огорченные родители вторично шли по той же дороге, по которой еще так недавно прошли они с останками дочери.
В ту же неделю похоронили они и дорогого, доброго своего пастыря — епископа Аникиту, гробница которого была устроена у самого входа в церковь. Над гробницей его высечена была эмблема, в которой каждый приходящий христианин, даже не посвященный в науки, легко мог разгадать ее смысл.
Это была эмблема веры, надежды и любви.
Эмблема эта состояла из круга (вечность), внутри которого находились буквы X и Р, соединенные в виде креста, по сторонам которого, внизу, стояли две греческие буквы: a (альфа) и w (омега), т. е. начало и конец греческой азбуки. Каждый христианин сразу же узнавал, что под этими буквами подразумевался Господь наш Иисус Христос, сказавший:
Над этой эмблемой была высечена другая, изображавшая рыбу! Рыба — по-гречески Icqаj и если это слово расчленить на отдельные буквы, то каждая буква явится началом следующих слов: «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель». Кроме того, на самом изображении рыбы, было высечено греческое слово, которое означало «спаси нас». Это слово, равно как и изображение самой рыбы, часто можно было видеть высеченными над гробницами христиан.
Смысл же этих двух эмблем был такой «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель (мира), умерший на кресте, вечен, ибо Он есть начало и конец».
Бедные христиане, преследуемые не только своими гонителями-язычниками, но и самой природой, могли находить себе теперь утешение только в одной вере!
Не было семьи, которую не посетил бы ангел смерти и не унес бы кого-нибудь из ее членов. Поэтому праздник Пасхи, этот праздник из праздников христиан, был встречен ими в тот год с особенной радостью, как праздник любви и всепрощения; как праздник утешения и подкрепления духовных сил.
Присутствовать на этом празднике разрешено было только тем, кто уже присоединился к обществу христиан через таинство Святого Крещения, так как в этот день, обыкновенно, присутствовавшие причащались Святых Христовых Таин.