Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 5)
Но вот снова раздались трубные звуки. Это был сигнал, вслед за которым на сцену вышли гладиаторы и, обойдя медленной процессией вокруг арены, остановились против места императора, громко прокричав:
— Да здравствует Цезарь! Обреченные на смерть приветствуют тебя!
Это было самое обыкновенное приветствие, с которым гладиаторы обращались к императору пред началом зрелищ.
Император, низко склонив голову, что-то писал на доске. Как, однако, были бы поражены многие из числа зрителей, если бы они узнали, что писал император в ту минуту, когда гладиаторы, прокричав свое приветствие, отошли на середину арены и готовились к поединку.
Вот что писал император на своей дощечке:
***
Знаменательные слова! Ведь это писал не простой смертный, а человек, занимавший теперешнее свое положение не только вследствие благоприятно сложившихся обстоятельств в его жизни, но также благодаря и своим особенным природным способностям, которые помогли ему сделаться настоящим повелителем и властелином такого своенравного и неспокойного народа, каким был в то время народ римский...
Римлянин по происхождению, патриций, обладавший цветущим здоровьем7, красивой и представительной внешностью, знаменитейший поэт и благороднейший монарх того времени — и все же таки этот человек чувствовал пустоту и суетность всего мирского.
Вместо того, чтобы заглушить в себе эти непрошенные, неведомые ему доселе чувства окружающей роскошью, этот благороднейший из римских императоров-язычников жаждал и искал ощупью чего-то высшего, более чистого, святого, чего земная жизнь ему дать не могла, не подозревая того, что чувства эти вселил в его сердце, без его ведома, через Духа Святого, Тот Самый незримо бывший все время возле него Господь Бог, Которого он гнал в лице христиан, заключенных теперь в душной, темной клетке и приговоренных к растерзанию диким зверем за исповедание Его Святого Имени.
Но познает ли когда-нибудь Марк Аврелий того Бога, к Которому он теперь бессознательно простирал руки? Признает ли он тех посланников Господа, с чисто детскою радостью готовящихся еще сегодня расстаться с земной, бренной, полной сует жизнью, чтобы, славословя Имя Господа Спасителя своего, войти в Его радость, в Его вечное, пресветлое Царство Небесное, царство славы бесконечной?
Или же он будет еще ожесточеннее преследовать их, не замечая того, как они близки ему теперь по духу?
***
Занеся на доску свои заметки, император поднял голову и взглянул в сторону гладиаторов. Вступление к началу зрелищ было окончено, и теперь происходил примерный бой гладиаторов. Но так как бой на деревянных рапирах не мог доставить большого удовольствия зрителям, то бойцы недолго упражнялись им и вскоре перешли к настоящему поединку. Когда гладиаторам было роздано различное оружие, они приготовились бороться не на живот, а на смерть, выступая поочередно и попарно, с небольшими перерывами.
В первой паре одному из борцов были выданы сетка и копье, тогда как противника его вооружили щитом и мечом. Поединок с подобным оружием считался самым трудным.
В следующей паре выступили два грека. Их одеяние состояло только из легкого опоясания, оружием же служили тяжелые железные перчатки.
Зато третья пара выступила в настоящем панцирном одеянии, вооруженная остро отточенными мечами. Теперь уже любители сильных ощущений не могли выражать своего неудовольствия, ибо арена, посыпанная до начала зрелищ песком и опилками, вскоре покрылась кровью раненых. Публика неистово аплодировала поочередно то одному, то другому бойцу, смотря по тому, чей удар был более удачен и меток, пока, наконец, один из них, пораженный мечом своего противника, не падал замертво или же испускал дух от нанесенных ему ран; и тогда победитель был приветствуем новыми громкими аплодисментами и радостными кликами зрителей, а бой между соперниками считался законченным...
Затем с арены убирали истекающего кровью раненого или труп убитого, посыпали ее снова песком и опилками, и на нее вступала новая пара бойцов, чтобы через несколько минут один из этой пары также был унесен, как и ранее сраженный его собрат по оружию.
Как ни ужасно было такое зрелище, тем не менее тысячи самых нарядных, знатных дам Рима с большим интересом следили за каждым движением окровавленных бойцов, и даже дети хлопали в ладоши при виде облитых кровью трупов гладиаторов.
Впрочем, удивляться этому нечего, так как это было совершенно в духе жестоких нравов того времени.
Только один император, казалось, если не совсем, то во всяком случае очень мало обращал внимания на зрелища. В силу своего общественного положения, обязывавшего его присутствовать на этих зрелищах, он не мог не явиться сюда, но мысли его были заняты в ту минуту более содержанием книги, которую его паж прочитывал ему ежедневно утром, чем боем гладиаторов.
Что же это была за книга, содержание которой было так интересно, что Марк Аврелий и здесь, среди этой многотысячной толпы своих подданных, не мог отвлечь от нее своих мыслей?
Кто был автор этой книги, заставившей так усиленно работать мозг этого великого поэта и мыслителя?
Книга эта носила заглавие «Рассуждения Эпиктета»8.
Несмотря на то, что автор был некогда фригийским рабом, император не стыдился черпать из этого источника и поучаться у него мудрости.
Как странно, наверное, звучали бы некоторые слова этой книги в ушах легкомысленных римлян.
Например, хотя бы следующие:
«Сразу ничего великого не достигнешь...»;
«Прежде чем полакомиться виноградом, надо, чтобы лоза сначала отцвела, а затем дала зрелый плод...»;
«Как можем мы узнать, сделали ли мы успехи в самоусовершенствовании, если наши желания, согласно законам природы, направлены к тому, чтобы быть благородными, свободными, верными, уступчивыми; чтобы мы не желали не предназначенного нам и не боялись ничего сверхъестественного; чтобы наша жизнь была примерною в отношении справедливого и неизменного закона».
Это учение стоиков во времена глубокого нравственного падения могло служить благородным, возвышенным натурам из язычников, для которых слишком было заметно постепенное падение идолопоклонства, последней опорой, которая только и могла удовлетворить, успокоить и обновить их души, бессознательно стремившиеся, по внушению Самого Бога, к чему-то новому, к неведомому им Источнику света и высочайшей мудрости...
В то время, когда тысячи глаз были устремлены на императора, Марк Аврелий, как настоящий стоик, раздумывал о приведенных выше словах Эпиктета. Пока гладиаторы наносили друг другу смертельные удары, их повелитель ломал себе голову над вопросом: какой путь избрать для того, чтобы побороть в себе честолюбие и сделаться мудрейшим правителем и вполне благородным, с самыми чистыми помыслами человеком.
Чтобы достигнуть этой цели, самым лучшим руководством могли быть, как уже решил в уме император, «Рассуждения...» фригийского раба.
Марк Аврелий, может быть, никогда ничего и ни от кого не слыхал еще о Слове Божием. Не знал он, по-видимому, ничего и о Святом Духе, Который является не только утешителем, но и заступником и путеводителем для всех жаждущих познания Истины. Поэтому ничего нет удивительного, что при мысли о той борьбе, которая происходила теперь в его душе, задумавшийся император глубоко вздохнул...
Не было ли это признаком того, что неведомый ему Дух Святой незримо витал около него и направлял все его помыслы к тому, чтобы он мог служить добрым примером для своих подданных?
Благородный император храбро боролся со своим собственным «я», напрягая все усилия к тому, чтобы уничтожить в себе врожденные пороки; но так как он еще не знал Истинного Света, Спасителя мира, сошедшего с небес и крестными страданиями Своими и смертью искупившего грехи всего человечества, то он и блуждал еще в потемках, считая слепцами тех, у кого уже светился в душе настоящий Свет Истины...
Но вот бой гладиаторов окончился.
Мертвые и раненые бойцы были быстро удалены с арены, и ее снова посыпали свежим песком и опилками. Пока производились эти приготовления к новым зрелищам, публика стряхивала пыль со своих платьев, и все старались устроиться возможно удобнее, чтобы потом спокойнее и с наслаждением заняться созерцанием предстоящего, давно ожидаемого, интересного акта зрелища.
Между тем император покинул Колизей, и его место занял префект, добившийся в день вступления Марка Аврелия на престол приговора христиан к смерти, если они не согласятся снова поклониться прежним их богам и не отрекутся от новой религии.
Тем временем заключенные в своих мрачных кельях христиане, подкрепив себя молитвами и Словом Божиим, которое они не только хорошо изучили и запомнили, но и в сердцах своих запечатлели, стали славословить Имя Господне песнопениями. Как вдруг двери темницы, на которую были устремлены тысячи людских взоров, моментально раскрылись. Заключенные на несколько мгновений были ослеплены быстрым переходом от мрака к свету.