Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 4)

Хотя это и не было обыкновенное напутствование, ибо оно относилось к мученикам, которым предстояло сначала быть мишенью всяческого поношения и презрения многотысячной толпы (а это уже одно само по себе являлось достаточным мучением и могло заставить содрогнуться даже самое черствое сердце), а затем уже подвергались такой ужасной смерти, как растерзание лютым зверем, тем не менее собравшиеся у темницы завидовали участи узников, когда услышали пламенное красноречие благочестивого епископа, проповедовавшего заключенным о нетленной славе пострадавших за веру Христову и принявших мученический венец.

Едва умолк проповедник, как снова раздалось бодрящее душу пение, и только уже по окончании его епископ мог начать отходную молитву.

С взором, устремленным на небо, и воздетыми руками он искренно молился о братьях и сестрах во Христе, которым предстояло завтра умереть во славу Господа такой ужасной смертью. Он молился, чтобы Господь вооружил их терпением; чтобы Он замкнул пасти львам, или избавил их от мучительных страданий, послав скорую и легкую смерть, и удостоил их увидеть царство Его, царство славы и вечного света...

Но не только об обреченных на мученическую смерть христианах молился епископ, — он молился также и за врагов, неистовый крик которых был слышен даже и в этом отдаленном уголке. Молился и за разъяренную толпу, с бешенством требовавшую христианской крови, жаждавшую ее нисколько не меньше, чем самый лютый кровожадный зверь.

О, как просил епископ Виктор Господа об обращении гонителей в христианство; просил Его, чтобы Он помог им познать Его и послужить Ему!

С каким жаром молился он, чтобы хоть на одного из тех, которые будут завтра свидетелями смерти христиан, могущество и сила веры этих страстотерпцев произвели неизгладимое впечатление, и из врага и преследователя он сделался бы их братом во Христе, истинным членом церкви Христовой.

Наступила полночь.

С тихого голубого небесного свода мириады звездочек освещали собрание христиан, которое не только умножилось числом, но и вдохновилось чистыми, искренними молитвами епископа. Всякий страх о могущих быть последствиях этого полуночного сборища исчез; каждый чувствовал в себе такой подъем духа после успокаивающего душу пения и могущественных речей и молитв епископа, что с радостью поменялся бы местом с заключенными или пошел бы вместе с ними на предстоявшие им страдания и смерть, ибо все они, несмотря на то, что были презираемы многими тысячами людей и считались самыми отъявленными негодяями, находились теперь в ожидании той счастливой минуты, когда души их должны были переселиться в вечное царство Бога живого, пролившего кровь свою за грехи всего человечества.

Под гнетом пережитых нравственных душевных страданий за участь своих собратьев, со сдерживаемыми рыданиями стали расходиться собравшиеся у клетки христиане, но не успели они сделать и нескольких шагов, как вслед уже им послышались оттуда слова утешения и наставления — не огорчаться разлукой с ними и не убиваться, а оставаться твердыми и непоколебимыми в вере, смело глядеть грядущему в глаза и прибегнуть за помощь к Тому, Кто может смягчить всякую скорбь человеческой души. И те, которые начинали чувствовать слабость, свойственную всем людям в такие тяжелые минуты, снова ободрялись и приходили в себя при этих напутственных речах.

Быстро протекли сладкие минуты свидания и наступил час разлуки... Поклоны и поручения далеким родным и друзьям, просьбы и пожелания были выслушаны от заключенных, и последовало последнее прощание.

Так как находившиеся в клетке не могли видеться со своими друзьями, стоявшими вне ее, — это радостное свидание должно произойти только там, пред престолом Всевышнего, — то пока друзья узников расходились, последние могли только обменяться с ними еще несколькими теплыми словами, дышавшими искренней, чистой, братской любовью, какой могли быть наполнены только сердца истинных последователей Божественного Учителя.

Утренняя заря возвестила страдальцам и явившимся утешить их друзьям о наступившем роковом дне.

Молча, понурив головы, отходили от клетки последователи Христа. Некоторые из них намеревались было позже, не щадя своей жизни, смело, возможно ближе, пробраться к самой арене, чтобы сказать своим друзьям последнее «прости» в минуту скорбной смерти, но епископ нашел это неуместным, а потому все они тихо разошлись по домам, чтобы снова приняться за свои ежедневные занятия, молясь о ниспослании терпения страдающим братьям.

Как уже было сказано выше, многие из этих людей были каменоломы, которые доставали громадные каменные глыбы из-под земли, вследствие чего образовались длинные и глубокие извилистые подземные ходы и пещеры, прославившиеся впоследствии под именем «катакомб». Катакомбы эти во времена язычества, да и позже, служили местом погребения трупов умерших родственников беднейшей части населения вечного города, которое не имело возможности, как это делали знатные и богатые граждане Рима, расходовать больших сумм на их сожжение. В одной из таких пещер в описываемое нами время была устроена христианами церковь, в которой они относительно спокойно отправляли свои богослужения, собирались для назидательных бесед и укрывались от своих преследователей — гонителей веры Христовой, не боясь быть открытыми, так как найти дорогу в извилинах подземных ходов этих катакомб могли легко только работавшие в них каменоломы-христиане.

В то время как в городе повсюду развевались флаги и раздавались возвещавшие начало зрелищ трубные звуки, христиане, удалясь в свою подземную церковь, сообща усердно молились Господу, чтобы Он смягчил сердца императора и его подданных и обратил их на путь познания истинного Бога, отрекшись от своих мертвых идолов, а приговоренным к мученической смерти собратьям послал бы силу и крепость вынести до конца испытание.

Глава II. В Колизее

Лишь только первые лучи утреннего солнца осветили колоссальную статую Аполлона, как уже по улицам города спешно-суетливо задвигались роскошные носилки с пестрыми шелковыми занавесями и фантастически убранные богатые экипажи знатных граждан.

У всех была только одна забота — заранее обеспечить себе лучшее и наиболее удобное место, а потому каждый торопился, чтобы поскорее предъявить свой пропускной билет у одного из многочисленных входов в Колизей.

Однако, несмотря на содействие рабов, всеми силами старавшихся расчистить путь своим господам отчаянными криками и непрерывными размахиваниями длинными палками, которыми они бесцеремонно и без разбора задевали пешеходов, все же таки и носилки, и экипажи черезвычайно медленно подвигались вперед, до того густа была толпа.

Но вот вдали, позади величественной статуи бога Солнца, показался грандиозный амфитеатр Флавиана6, мраморные места которого были построены террасами. Уже издали можно было заметить выделявшиеся места, назначенные для императорской семьи и сенаторов, за которыми восседали члены магистрата и знатные патриции. Затем следовали места для публики мужского пола, и только, наконец, самые верхние предназначались исключительно для дам-зрительниц, которые при свете утреннего солнца в своих пестрых нарядах походили на какую-то гигантскую клумбу с цветами.

Нигде не было такого непринужденного веселья, как в верхних рядах, где отовсюду раздавался искренний смех и безобидные шутки, сопровождавшиеся взрывами неудержимого хохота; тут и там слышались предложения держать пари, которые так обыкновенны были в то время в дамском обществе.

Не много времени понадобилось, чтобы все места амфитеатра были заполнены. С нетерпением, не поддающимся описанию, тысячи глаз были устремлены на ложу, закрытую шелковыми занавесями, в которой сегодня впервые после вступления на императорский престол должен был занять свое место Марк Аврелий.

Так как он и ранее уже сидел рядом с этим местом в качестве члена императорской семьи, то вполне понятно, что оно было хорошо известно ему. Марк Аврелий сначала был усыновлен своим предшественником, императором Антонием Пием, а затем сделался не только зятем, но и любимым верным другом его. И смерть Антония, как это было известно всему Риму, никем не была так оплакиваема, как именно Марком Аврелием, который наследовал и славу, и почести умершего.

Когда, наконец, был возвещен громкими трубными звуками приезд императора, взоры всех устремились к тому входу, откуда должен был появиться повелитель гордого Рима. Его красивое выразительное лицо с высоким открытым лбом дышало благородным спокойствием, а в умных голубых глазах можно было подметить едва уловимую грусть. Сделав несколько шагов вперед, император, как бы предугадывая желание народа, на минуту приостановился, обвел орлиным взглядом зрителей, приветствовавших его восторженными криками, и начал беседовать с одним из многочисленных своих наместников, Люцием Ферусом, и со стоявшим вблизи последнего старым римским военачальником Овидием Кассиусом.

Окончив беседу со своими сановниками, император сел на свое место, подозвал к себе юношу, державшего в руках большой исписанный свиток, просмотрел его и вытащил из-за пояса грифельную доску и грифель, чтобы во время представлений, не откладывая, делать на ней отметки обо всем, что могло привлечь его внимание.