Елена Кибирева – Лилии полевые. Узкий путь. Первые христиане (страница 3)

— Мама, а лев очень будет злиться? — робко спросила белокурая девочка, обращаясь к шедшей рядом с нею статной женщине и тщетно стараясь скрыть свой страх.

— Ха, Юлия боится льва! — воскликнул младший брат девочки, на вопрос которой со стороны матери не последовало никакого ответа.

— Ах ты, глупая девчонка, — продолжал заносчивый мальчик, — да разве этот дикий зверь тронет нас? Он только будет грызть злых христиан.

— Пойдемте, дети! — позвал их отец. — У нас и без того нет лишнего времени. Если мы не поторопимся, то городские ворота, пожалуй, запрут, и тогда мы ровно ничего не увидим завтра в амфитеатре!..

В это время мимо торопившейся семьи — то была семья виноградаря — пронесли роскошные носилки. Сидевших в них двух дам, по-видимому, очень забавлял разговор детей, о чем можно было судить по тому, как они прислушивались к нему все время.

— Были ли и мы так полны ожиданий и нетерпения, когда, как и эти дети, в первый раз были привезены в Рим на представление? — заметила Флавия, старшая из двух дам, по-видимому, сестер.

— Конечно! — весело ответила младшая из них, имя которой было Сисидона. — Я и сейчас полна нетерпения, в особенности в ожидании финала представления. Бега и поединок гладиаторов для меня ничего интересного не представляют. Совсем другое дело — бой царя зверей с полудюжиной христиан!.. Вот это зрелище, которого нам уже давно не удавалось видеть!..

— Ты права! — сказала Флавия. — Я еще никогда не видела христиан на арене. Закон нашего Траяна, на основании которого эти люди только тогда должны были быть подвергаемы наказанию, когда они нарушали законы страны, удерживал префектов удовлетворять требования народа — бросать диким зверям на растерзание почитателей других богов — христиан...

— Я нахожу несправедливым так строго наказывать этих людей только за то, что они отказываются поклоняться богам Рима! — заметила Сисидона. — Ведь Серапис, которому наш покойный император воздвиг такой чудный памятник, тоже римский бог, а между тем, его одинаково почитают и в Египте... А теперь у нас поклоняются не только Серапису3, но и Изиде4.

— Хотя я и вполне разделяю твои воззрения, Сисидона, — возразила на это старшая сестра, — тем не менее не могу не разъяснить тебе, что тут дело идет не только о поклонении ими своему Богу, каковым поклонением, как ты думаешь, христиане вызвали к себе всеобщую вражду, сколько их нравы и обычаи. Кроме того, сходки христиан прославились неслыханными, ужасными мерзостями... Даже детей они заманивали в свои ловушки... Рассказывают, что дети вдруг исчезали, и затем о них не было ни слуху, ни духу.

— Это ужасно! — воскликнула взволнованно Сисидона. — Одна мысль о том, что это все проделывалось над такими маленькими, нежными, невинными созданиями, как твоя Фламина, приводит меня в бешенство...

— Да я бы каждого такого изверга без сожаления бросила в Тибр или на растерзание львам!.. — добавила она со сверкающими глазами.

Фламиния, видя гнев своей сестры, улыбнулась и сказала шутливым тоном:

— Значит, нет основания опасаться, что моей сестре может прийти дикая мысль — присоединиться к этой новой секте?

— Да хранят нас боги, чтобы хоть одна из благородных римских патрицианок присоединилась к этому народу! — воскликнула Сисидона.

— Что ты на это скажешь, Фламиниус? — сказала она, приподнимая занавеску носилок и обращаясь к господину, ехавшему в коляске рядом с ними. — Твоя благоверная сочла нужным высказать мне свои опасения, чтобы я не присоединилась к секте христиан!..

— Тсс! Не шути такими вещами, сестрица! Те, кто не знает тебя, может, пожалуй, и вправду подумать, что эти опасения основательны. А это может поставить всех нас в неловкое положение, — ответил Фламиниус.

При этом он как-то вопросительно взглянул на молодого человека, сидевшего рядом с ним.

Сисидона надула губки, как избалованный ребенок.

— Моим друзьям нечего за меня беспокоиться, — сказала она капризным тоном, украдкой взглянув на молодого человека, что не ускользнуло от внимания того.

— Благородная Сисидона никогда не решится причинить малейшее горе своим родным, в этом я уверен! — ответил он на ее взгляд вежливым замечанием.

— Я никогда не имею обыкновения связывать себя обещаниями! — последовал на это упрямый ответ Сисидоны.

— В таком случае, моей Флавии придется взять под свое покровительство ее упрямую сестрицу, — возразил Фламиниус, ласково взглянув на свою нежно любимую жену.

— Это меня нисколько не затруднит, — проговорила Флавия.

— Однако, не опоздать бы нам, — прибавила она, разглядывая длинные тени, ложившиеся по дороге от движущихся путников и экипажей.

— Если мы не хотим ждать завтрашнего утра у городских ворот, то в таком случае, мы не должны медлить, — подхватил Фламиниус и стал понукать лошадь и торопить слугу ехать быстрее.

И в самом деле, было бы, конечно, очень неприятно, если бы они не попали в город и не нашли себе в нем приюта. А это легко могло случиться, так как еще накануне, когда только начались на арене различные сооружения для предстоящих зрелищ, гостиницы стали наполняться приезжими из ближних и дальних окрестных местностей, жаждавшими присутствовать на этом редком празднестве.

Между тем улицы Рима были уже запружены народом, громадные толпы которого спешно двигались по дороге к Колизею. Те, которым невозможно было присутствовать на зрелище следующего дня, хотели посмотреть хотя бы на приготовления к ним; поэтому все они толпились у львиной клетки, примыкавшей к огромному зданию Колизея, и у различных входов в него, стараясь обеспечить себе возможно лучшее место.

Всюду главной темой разговоров был чреватый событиями завтрашний день, хотя мнения и взгляды этой многотысячной толпы были различны. В одном месте держали пари о результатах боя гладиаторов; в другом разговор вертелся около добавочного акта зрелища «Лев и христиане». Одни вслух высказывали желание, чтобы император разрешил христианам, для продления боя, выйти на арену всем вместе, и притом вооруженными, тогда как другие находили более интересным, если они будут выводимы по одному человеку и оставляемы глаз на глаз со свирепым зверем. Но не нашлось ни одного человека, который бы выразил приговоренным к такой ужасной смерти христианам хотя бы малейшее чувство сострадания.

Вся эта уже накануне представлений собравшаяся здесь толпа народа состояла почти исключительно из людей низшего сословия. Тут были шерсточесы, красильщики, кожевники и, наконец, каменоломы, выламывавшие в каменоломнях окрестных холмов так называемый туф — камень, из которого строились здания Рима. Эти-то каменоломы держались ближе всех к обиталищу могучего льва, но когда они узнали, которая из многочисленных клеток амфитеатра служит местом заключения для арестованных христиан, то многие из них стали тихонько, осторожно поглядывая по сторонам, прокрадываться к тому месту, где находилась эта клетка.

Когда в одном из отдаленных мест они заметили то, что искали и, оглядевшись кругом, удостоверились, что уход их остался незамеченным, они с теми же предосторожностями и быстро направились к крепко обрешеченной двери тюрьмы христиан, подойдя к которой один из этих людей тихо, но отчетливо прошептал:

— Мужайтесь, дорогие братья и сестры! Господь не оставит вас! Он близок к вам!..

— Воистину близок! Ближе льва, на растерзание которого мы обречены, и той толпы, которая так жаждет этого зрелища!.. — был радостный, уверенный ответ заключенных. — Господь так близок к нам, что Своим чудесным присутствием освещает нашу темницу...

— Хвала Господу! — произнес кто-то из друзей христиан, тесно прижавшихся к решетке клетки, чтобы лучше слышать слова узников.

Пока происходил этот обмен приветствий и ободрений между единоверцами, один из каменоломов спешно удалялся от клетки, чтобы сообщить остальным своим собратьям, бывшим в толпе, что они нашли тюрьму страдальцев-христиан.

Тем временем масса народа, двигавшаяся по дороге к Колизею, постепенно увеличивалась, и, несмотря на давно наступившую темноту, шум и говор не смолкали.

В описываемое нами время взгляды римлян вообще сильно разнились, тем не менее мнения их о Марке Аврелии5 были во всем солидарны: каждый превозносил нового императора, который, принимая императорский титул, обещал исполнить желание народа — уничтожить христиан.

Все так были заняты беседой на эту тему, что никто не заметил, как небольшая группа серьезных, шепчущихся между собою людей пробиралась сквозь густую толпу народа, чтобы затем, под прикрытием стен и сводов зала, незаметно достигнуть Колизея. Но их тянуло не туда, откуда раздавался бешеный рев льва, — о, нет! — их притягивала какая-то особенная сила туда, к той темной клетке, из которой раздавались совсем другие звуки, — звуки чудного пения, оглашавшего спокойный вечерний воздух. Это было пение заключенных в клетке христиан. Тихо звучали из-за железной решетки пониженные голоса поющих, но настолько, однако, громко, что легко достигали ушей спешивших сюда людей.

Лишь только подошли они к этому злополучному месту, как тотчас же присоединились к трогательному гимну. Среди находившихся около клетки друзей христиан был и благочестивый епископ Виктор, который по окончании пения встал возможно ближе к решетке, чтобы сказать заключенным братьям и сестрам несколько слов утешения и вселить в них надежду па помощь свыше. Если бы он стоял и дальше от решетки тюрьмы, то и тогда от слушающих его внимательно узников не ускользнуло бы ни одно слово ободряющей их его проповеди.