Елена Кибирева – Лилии полевые. Серебряный крестик. Первые христиане (страница 11)

Глава II

Лия с помощью двух своих служанок быстро приготовила все нужное для обеда и послала за отцом одного из слуг, Завулона. Аминадав медленно вошел в триклиниум6. Совершив вместе с Рувимом предписанное преданиями старцев омовение рук и прочитав вслух молитву, он возлег.

Древние евреи, так же как и римляне, вкушали пищу, не сидя, как это делается теперь, а полулежа. Для этого вокруг стола, четырехугольного или круглого, устраивались с трех сторон особые ложа с некоторою покатостью от стола в противоположную сторону.

Ложа эти покрывались особыми матрацами и коврами, а там, где должна была находиться голова, следовательно, у столика, устраивались особые возвышения – «возглавия». Обедающий боком ложился на ложе, опираясь левой рукой на «возглавие», а правую оставляя свободной для принятия пищи.

Рувим поместился напротив отца, а Лия присела к столу на табурете, так как женщины обыкновенно не возлежали. В начале обеда царило полное молчание, каждый был занят исключительно едой. Рувим, сверх того, не хотел первый нарушить молчание из чувства скромности, предоставляя первое слово отцу.

Действительно, Аминадав, желая поделиться с сыном животрепещущей для него новостью, едва успел утолить первое чувство голода, как обратился к Рувиму с вопросом:

– Скажи мне, Рувим, как тебе кажется, велика ли сумма в тридцать серебренников или нет?

Этот странный вопрос сильно удивил Рувима.

– Смотря по тому, в чьих руках эти деньги, – отвечал он, недоумевая, что этим хочет сказать отец. – Если они в руках нищего, то конечно, для него сумма довольно значительная, так как он может купить за городом даже клочок земли. Ну а в наших руках, сам знаешь, эта сумма совсем маленькая.

– Тебе также небезызвестно, – продолжал Аминадав, – что на эти деньги можно купить даже и раба. Не правда ли?

– Да, да, отец, – с возрастающим изумлением ответил Рувим, чувствуя, что за этими словами скрывается что-то особенное.

– Так вот в чем дело. Сегодня, кажется, должно совершиться то, что составляет предмет наших искренних желаний и стремлений. Ты, конечно, слышал об Учителе из Назарета, около Которого собирается целая толпа разного сброда? Он имеет сношения с людьми, одно дыхание или одна тень которых оскверняет нас и заставляет делать очищение7. Мало того, Он нарушает священный закон о субботе и, сверх того, осмеливается обличать нас перед целым народом! Ты, конечно, сам поймешь, Рувим, что Человек Этот должен умереть! Это нами решено. Видимо, сам Иегова8 благоволит к нам, Своим верным рабам, и предает Его в наши руки. Среди Его учеников есть один, Иуда, человек очень жадный до денег, который и согласился предать в наши руки своего Равви, только за тридцать серебренников!

– Понимаешь, только за тридцать серебренников! За цену раба! – добавил Аминадав, саркастически улыбаясь.

Уже с первых слов отца Рувим понял все.

Сердце его сильно и болезненно забилось, и он, стараясь быть, насколько возможно, хладнокровным, затаив дыхание, слушал возбужденную речь отца. Когда же Аминадав окончил, Рувим не выдержал.

– О, неужели? Может ли это быть? – вскричал он голосом, полным самого глубокого негодования.

– Да, да, только за тридцать серебренников! – ответил Аминадав, не поняв истинного смысла этого восклицания.

Рувим быстро кинул взор на сестру. Та, пораженная этим известием не менее брата, сильно побледнела и, не желая выдать перед отцом своего смущения, взяла со стола тарелку и вышла из триклиниума, бросив довольно красноречивый взгляд на брата.

– Нет, ты представь, Рувим, всю глупость этого Иуды! – продолжал Аминадав. – Продать своего Учителя только за тридцать серебренников! Не тридцать, а триста мы охотно бы дали, если бы было нужно! Нет, – более! Мы не остановились бы и перед тремя тысячами, чтобы уничтожить Этого Человека, разрушителя нашего закона, Который осмеливается обличать нас перед всем народом!

– О, великий Иегова! – закатил он глаза. – Хвала Тебе, что Ты наконец-то отдаешь Его в наши руки! Я вижу в этом Твое к нам благоволение. Прими же от Своего верного раба искреннюю благодарность и хвалу!

Старый фарисей опустил голову на грудь и замолчал.

Трудно описать то чувство, какое охватило Рувима, когда отец закончил свой кощунственный монолог.

Гнев и досада по отношению к первосвященникам и старейшинам народным, крайнее негодование по адресу низкого предателя, который в погоне за наживой не остановился перед таким страшным преступлением; необыкновенная жалость в Великому Учителю, над Которым был произнесен смертный приговор, и приговор близился к исполнению, благодаря чудовищному поступку Иуды, – все это перепуталось и перемешалось в голове Рувима. Аминадав был весьма далек от того, чтобы угадать истинные мысли и чувства сына. Будучи занят собой, он не обращал на него никакого внимания. Да если бы и обратил, то на лице сына он ничего бы не прочитал, так как Рувим собрал над собой всю силу воли, чтобы быть, насколько возможно, спокойным и хладнокровным.

Прошло несколько минут в молчании.

– А хотелось бы знать, – спросил Рувим, придавая своему голосу тон простого интереса, – как Иуда может осуществить свой план? Ведь Этот Учитель, кажется, постоянно окружен Своими учениками и народом.

– Да, это правда! – согласился Аминадав. – Взять Его при народе очень опасно, может произойти возмущение. Но здесь явился Иуда с весьма громадной для нас услугой. Без него нужно было бы ждать подходящего случая, а теперь мы избавлены от этого. Дело в том, что Иуда, получив вчера деньги, уже сегодня намерен привести свой план в исполнение.

– Так скоро? – вырвалось у Рувима.

– Да, и это нам же на пользу, – продолжал Аминадав. – Впрочем, если взглянуть на этого Иуду, то, я думаю, он готов продать не только своего Учителя, но и родного отца. Иуда сообщил нам, что его Учитель сегодня ночью будет в Гефсимании, и мы, не теряя времени, пойдем туда из дворца Каиафы с воинами, чтобы взять Его. Иуда доведет нас до самого места. Следовательно, мы все сделаем без народа, тихо, среди ночи.

«О, как это низко и гадко!» – подумал Рувим.

В это время вошла Лия со служанкой, которая несла новое блюдо. Рувим, не желая при сестре продолжать подобный разговор, ловко переменил тему и заговорил об исполнении разных законных формальностей – предмет, весьма близкий к сердцу фарисеев.

Аминадав воодушевился, и остаток обеда прошел в толковании разных преданий старцев. После обеда старый фарисей ушел в свою комнату отдыхать.

Молодые люди остались одни.

– Рувим, неужели это правда? – обратилась к брату Лия с отчаянием в голосе. – Неужели этому замыслу суждено осуществиться?

– Увы, я предвидел это, Лия, – ответил Рувим с горечью в голосе. – Я знал, что наши старейшины не успокоятся до тех пор, пока свое намерение не приведут в исполнение. Я слишком хорошо знаю их!

– И этот несчастный Иуда польстился на тридцать серебренников? – вскричала Лия. – Продать за цену раба своего Учителя! Такого Великого Человека!

– Да, к сожалению наши отцы оказались достойны предателя Иуды, – тихо ответил Рувим.

– Лия, знаешь, какой план мне пришел в голову? – с живостью обратился он к сестре после минутного молчания. – План, с моей стороны, несколько рискованный, но, может быть, и не бесполезный.

– А что такое?

– Я пойду в Гефсиманию!

– С нами? – изумилась та.

– Вовсе нет! Или один, или с Завулоном. Как ты думаешь, если бы мне удалось предупредить Великого Равви о том, что Его хотят схватить сегодня ночью? Одобрила бы ты это?

И он вопросительно посмотрел на сестру.

– И ты еще об этом спрашиваешь! – всплеснула та руками. – Конечно, да! Но как сделать это? А отец? Что скажет он, когда узнает о твоем поступке?

– В данном случае я буду действовать только в силу своих личных убеждений, – твердо ответил Рувим. – Что же касается твоего опасения, то я думаю, что оно лишнее. Трудно допустить, чтобы отец каким-нибудь образом узнал об этом. Итак, без лишних колебаний решено: я иду! – решительно закончил Рувим.

– Ах, милый, славный брат! Если бы тебе удалось сделать это! Только, пожалуйста, возьми с собой нашего слугу Завулона. Я думаю, что на него можно положиться во всем. А идти одному за город ночью, особенно перед Пасхой, когда весь Иерусалим полон разным народом, это очень опасно.

– Хорошо, Лия, для твоего спокойствия пусть будет так! Мы выйдем после ухода отца, и этим я отвлеку от себя всякое с его стороны подозрение.

– Пусть сам Господь поможет тебе в этом деле! – торжественно проговорила Лия.

– А я сделаю все, что в моих силах! – с воодушевлением ответил Рувим и, поцеловав сестру, вышел из комнаты.

Глава III

Последние лучи заходящего солнца скользили по вершине Елеонской горы и ослепительно играли на вызолоченных крышах Иерусалимского храма.

Вот вспыхнул последний луч и погас.

В воздухе сразу потянуло холодом, который по мере приближения ночи все более и более усиливался.

Наступил желанный для книжников и фарисеев час.

А между тем тот, над Которым уже произнесен смертный приговор, мирно беседовал со Своими учениками в уютной Сионской комнате. Это была последняя прощальная беседа. Здесь лились великие слова, полные мира и любви, – той бескорыстной самоотверженной любви, которой должны быть всецело проникнуты истинные последователи Христа.