Елена Кибирева – Лилии полевые. Серебряный крестик. Первые христиане (страница 10)
– Что же Он говорил? – спросила Лия. – Я помню, ты вернулся такой взволнованный.
– Трудно передать тебе все, многое мною забыто. Помню, что обличал Он фарисеев в их лицемерии, сравнивал их с гробами, снаружи окрашенными, а внутри полными костей и всякой нечистоты. Говорил далее, что они хотя и подолгу молятся Богу, но это не мешает им обижать вдов и сирот.
– О, да! Да, – вскрикнула внезапно Лия. – Это правда. Конечно, грех осуждать отца, но вспомни, Рувим, как несколько дней тому назад он взял за долг у какой-то бедной женщины, кажется, последнюю овечку. Ах, как мне было жаль бедняжку! Но что же я тогда могла сделать?
У Лии навернулись на глазах слезы при воспоминании о той грустной сцене, свидетельницей которой она невольно явилась.
Юноша слегка улыбнулся.
– Ну не беспокойся за эту женщину, милая Лия, – сказал он. – Уж если наш разговор коснулся этого, то скажу тебе откровенно: эту женщину я видел, и за свою овечку она получила от меня вдвое. Только, пожалуйста, пусть это будет нашей маленькой тайной.
– Какой ты добрый, брат, – заметила Лия, с любовью глядя на юношу. – Ты сделал хорошее дело. Ах, если бы наш отец был такой же сострадательный к бедным! Однако мы уклонились от своего разговора. Что же еще говорил Этот великий Учитель?
– Помню я, обличал Он далее книжников и фарисеев в том, что любят они председания на пиршествах, приветствия в народных собраниях, укорял в том, что соблюдают омовение чаш, а сами между тем исполнены всякой неправды. Эх, Лия, ты и сама видишь, как слова эти соответствуют действительности. Я, по крайней мере, только этим и объясняю то молчание, которое царило среди них во все время этой грозной речи!
– И все это отец выслушивал молча, без возражений? – с изумлением спросила Лия.
– Конечно. И это, кажется, стоило ему больших усилий. Но что же станешь возражать, сама подумай, когда тебе перед лицом всего народа говорится одна лишь правда. Да, сестра, учение Этого Человека раскрыло мне глаза, и я понял, как далеко мы ушли от истины! Как жалки все наши книжники и фарисеи со своим дутым, напускным благочестием.
– Рувим, – с легким упреком в голосе заметила Лия, – ведь, говоря так, ты оскорбляешь и отца. Вспомни, что мы – дети фарисея.
– Пусть так, Лия, – ответил он, – но, во-первых, я говорю вообще о фарисеях, не касаясь в данном случае отца. А затем, разве не сказал Этот Учитель, что
– Пожалуй что нельзя с тобой не согласиться, – задумчиво произнесла Лия, опуская голову и, казалось, внимательно рассматривая свое золотое запястье.
Молодые люди замолчали.
Разговор происходил под вечер между сыном и дочерью одного богатого и знатного Иерусалимского фарисея Аминадава, за два дня до Пасхи. Из всей предыдущей беседы было ясно, что Рувим далеко разошелся во взглядах и мнениях со своим отцом, ревностным фарисеем. Между ними лежала большая неразрушимая стена, о существовании которой, казалось, старый Аминадав и не подозревал, будучи вполне уверен, что его единственный, любимый им сын сделается наследником всех его воззрений, всего фарисейского учения. Но, думая так, он был далек от настоящего положения дела.
Рувим, одаренный богатым умом, пылким воображением и добрым сердцем, не мог удовлетвориться тем сухим, формально-казуистическим учением, коим были проникнуты фарисеи, а следовательно, и его отец. Он чувствовал здесь большую ложь и всевозможные противоречия. Его жаждущая истины душа рвалась выше. Вследствие этого он познакомился с греческой философией, много вынес для своего пытливого ума, но еще более оставил места разным сомнениям.
Вот в это время до его слуха и долетела молва о необыкновенном Учителе из Назарета. Сначала Рувим отнесся скептически к этому известию, предполагая, что из такого маленького, ничтожного городка, каким был Назарет, едва ли может выйти Великий Учитель или Пророк. Но время шло, слава об Этом Человеке распространялась все более и более, и любознательный Рувим захотел поближе познакомиться с Ним и с Его учением.
Рувиму ничего не стоило привести свое намерение в исполнение, и в результате оказалось, что он, сделавшись ревностным слушателем Назаретского Учителя, сделался в то же время и Его тайным учеником. Необыкновенный вид Учителя, Его учение, которое невозможно было сравнить ни с каким другим, наконец, чудеса – все это, вместе взятое, убедило Рувима в том, что Он, по меньшей мере, Великий Пророк, а может быть, даже и Сам Мессия. Словом, отец и сын в своих воззрениях на Этого Учителя представляли собой два крайних лагеря: насколько первый, закаленный в своих узких традициях, Его презирал и ненавидел, настолько второй Его любил и обожал.
Однако несмотря на это, Рувим никогда не обнаруживал перед отцом своих истинных убеждений, прекрасно понимая, что из этого могло бы выйти. По отношению же к своей молоденькой сестре он держался совершенно другого образа действий. Лия всецело находилась под его влиянием, и Рувим ничего от нее не скрывал. Он часто развивал перед ней учение греческих философов, а в последнее время много говорил об Иисусе из Назарета, Его делах и учении. Лия всегда с удовольствием слушала брата и соглашалась с его доводами. Благодаря Рувиму она была убеждена в святости Великого Галилейского Учителя, в Его величии, в Его пророческом достоинстве. И она, вместе с Рувимом, приходила иногда к мысли, что, может быть, Он и есть так давно ожидаемый Израилем Мессия, о Котором ранее говорили и закон, и пророки.
– Скажи мне, Рувим, – прервала молчание Лия, – зачем же Его так не любят и притесняют наши старейшины? Разве они не видят Его чудеса? Разве это мало их убеждает?
– Ответ может быть один, Лия! Из зависти. Неужели ты не видишь, как любит Его народ, как целыми тысячами ходят за Ним, как жадно ловят каждое Его слово? Поверь мне, где царят злоба и зависть, там неубедительны и чудеса. Ну какое еще надо чудо поразительнее, как не воскрешение Лазаря, о котором говорит весь Иерусалим?
– О, да! Да! – с живостью вскричала Лия. – Тетушка Фамарь была в это время в Вифании и видела умершего Лазаря, как он выходил из гроба. Какой ужас объял всех! Тетушка чуть было не лишилась чувств.
– Вот видишь, Лия! – возразил брат. – Подобное чудо может сделать только Великий Пророк! Нет, я почти убежден, что Он выше пророка, Он – Мессия! Будущее покажет лучше, прав ли я!
В это время стукнула калитка, ведущая на улицу, и во двор медленной походкой вошел сам Аминадав.
Это был мужчина лет за пятьдесят, высокого роста и крепкого телосложения. На его слегка худощавом лице лежала печать какого-то высокомерия и презрения ко всему тому, что было ниже его положения. Глаза мрачно и надменно блестели из-под густых, сросшихся у носа бровей. Начинающая седеть борода острым клином падала на широкую грудь. Длинная одежда с кистями и с изречениями из Святого Писания сразу изобличала в нем представителя секты фарисеев.
Обыкновенно мрачное лицо его на этот раз было озарено какой-то радостью. Но это не была тихая, мирная радость, соединенная со спокойной совестью. Нет, то была торжествующе-злобная радость и именно та, которую может чувствовать только разве хищник при виде своей верной добычи.
Едва Лия кинула взор на проходившего по двору отца, как тотчас же решила, что с ним случилось что-то выдающееся и для него особенно приятное. Того же мнения был и Рувим, причем у него как-то болезненно сжалось сердце, так как он слышал, что первосвященники и книжники решили поскорее, не пренебрегая никакими средствами, отделаться от ненавистного им Иисуса. И теперь Рувиму пришла в голову мысль, что этот злобно-довольный вид отца не есть ли результат их успеха?
Между тем Аминадав вошел в дом, а через несколько времени молодые люди услышали его шаги у комнаты. Лия взяла в руки какое-то рукоделие и сосредоточенно в него углубилась.
Дверь дома бесшумно распахнулась, и на пороге показался Аминадав. Он остановился на несколько секунд и с любовью взглянул на молодых людей, причем взор его загорелся той нежностью, какая являлась у него, кажется, только при виде его любимых детей, кои остались от матери еще маленькими и воспитанием которых он сам занимался с их раннего возраста.
– Вы еще не обедали, дети мои? – спросил он.
Лия боязливо встрепенулась.
– Нет, отец, – ответила она отцу, – мы ждали все время тебя.
– Это хорошо! – заметил Аминадав. – Так закусим теперь вместе. Распорядись, Лия, поскорее относительно обеда. Мне нужно успеть до вечера отдохнуть, так как ночью предстоит очень важное дело. Когда все будет готово, пошли Завулона известить меня.
С этими словами Аминадав вышел.
– Желала бы я знать, о каком деле он говорит? – тихо заметила Лия. – Сегодня у него такой необыкновенный вид.
Рувим ничего не ответил сестре, но его сердце вторично сжалось. Он не поведал ей своих подозрений, кои, однако, начали все более и более усиливаться.