Елена Кибирева – Лилии полевые. Серебряный крестик. Первые христиане (страница 13)
У Рувима замерло сердце.
«Неужели Его взяли? Неужели ученики не сумели предупредить?» – молнией пронеслось у него в голове.
И он ринулся вперед, не отводя глаз от огней.
Пробежав некоторое расстояние, он свернул в сторону и стал судорожно пробираться к толпе. Чем далее он продвигался, тем более приходил к мысли, что преступный замысел иудейской аристократии был выполнен. Оттуда раздавались торжествующе-злобные возгласы.
Рувим опять притаился за стволом одной маслины. Ухватившись обеими руками за сучок, он с трепетом сердца ждал, когда вся эта толпа повернет обратно. Наконец, она расступилась, давая кому-то дорогу. Рувим впился глазами в эти освещенные дрожащим пламенем фигуры. Впереди шел теперь римский воин, который в левой руке высоко держал факел. Колеблющийся яркий свет его прямо падал на шедшего позади Человека, увидев Которого, Рувим весь похолодел, и, готовый вырваться из уст его крик негодования, соединенный с глубочайшей скорбью, замер на губах.
То шел связанный, охраняемый воинами и слугами, обожаемый им Великий Равви Иисус. Шел спокойно, без страха, как Агнец Божий, предназначенный на заклание за грехи всего мира. Рувим чуть не зарыдал, увидев эту процессию. Сердце его исполнилось необыкновенной жалостью к Этому кроткому Учителю.
И вдруг в это время он услышал голос, заставивший его встрепенуться всем телом, – тот голос, который успел покорить его и ум, и сердце, и волю.
– Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук, но теперь ваше время и власть тьмы.
Скоро вся толпа миновала Рувима, направляясь к выходу. А Рувим, под влиянием этого голоса, долго еще стоял у маслины, не двигаясь с места. В ночном воздухе так и царил этот спокойный, исполненный достоинства голос, не лишенный, в то же время, упрека по адресу всей иудейской знати.
По лицу юноши скатилось несколько крупных жгучих слез.
– Да, это правда, – прошептал он. – Теперь – ваше дело, лицемеры! Ваше дело, сыны тьмы! Теперь вы не отпустите из своих когтей Эту Невинную Жертву. Он в вашей власти.
И с поникшей головой Рувим двинулся к выходу. Конец же этого предательства был для него совершенно ясен и понятен.
Глава IV
Было далеко за полночь.
По пустынным, уснувшим улицам Иерусалима быстро пробиралась фигура человека, поминутно ежась от холода. То был Рувим. Он шел удрученный всеми предыдущими ночными событиями, с тяжестью на сердце, с больной душой. Ему, как сыну уважаемого фарисея Аминадава, ничего не стоило проникнуть во дворы первосвященников Анны и Каиафы.
И он видел и слышал все.
Видел эти позорные ночные суды, слышал все возводимые на Невинного Страдальца клеветы.
Но когда дело дошло до оскорблений, издевательств и побоев, кои посыпались на голову Иисуса, Рувим не выдержал и оставил двор первосвященника. Его душили слезы при виде этой беззащитной Жертвы, над Которой всячески глумились грубые и наглые слуги.
И Рувим пошел домой, унося в сердце, с одной стороны, необыкновенную жалость к невинно Осужденному, а с другой – крайнее негодование на несправедливых, коварных, преступных судей.
Скоро он подошел к калитке своего дома. Привратник, услышав голос молодого господина, быстро распахнул дверь.
– Отец еще не вернулся? – спросил Рувим.
– Нет.
– А Завулон?
– И Завулона тоже нет.
«Вероятно, он где-нибудь стоит у костра и греется вместе со слугами», – подумал Рувим.
В комнате сестры он заметил едва мерцающий свет. Очевидно, она не спала, томясь ожиданием. Рувим, сбросив с себя плащ и меч, через минуту входил уже в комнату сестры.
– Наконец-то ты вернулся! – вскричала Лия, бросаясь навстречу брату. – Я измучилась без тебя! Где же ты был так долго? Ну что? Как?..
Но вид брата красноречивее всяких слов говорил о результате дела.
– Рувим! – вскричала Лия. – Его взяли, да? Я вижу это по твоему лицу. Это правда?
– Да, Лия, Он во власти наших начальников! – ответил Рувим, опускаясь с видом крайне усталого человека на первый табурет. – Увы… Я сделал все, что мог сделать. Слушай!
И он подробно описал сестре все: события в Гефсимании, взятие под стражу Великого Равви, ночной суд над Ним у Анны и Каиафы, оскорбления, насмешки, побои… И закончил рассказ осуждением Его на смерть.
Лия выслушала рассказ брата, сидя на своей софе и в глубокой горести опустив свою изящную голову. По ее смуглому личику медленно текли слезы и терялись в складках белоснежной одежды.
– Но как это жестоко и бесчеловечно, – вскричала она, выслушав печальную весть, – издеваться над беззащитным Человеком! Я теперь глубоко презираю пустого, негодного Каиафу! Пусть кровь Этого Страдальца падает на его голову! Ты говоришь, что завтра еще будет суд у Пилата?
– Да, Лия. Ведь ты знаешь, что мы находимся под властью Рима и без утверждения прокурора смертная казнь случиться не может.
– А не освободит ли его Пилат, когда убедится в Его невинности? Как ты думаешь? – спросила Лия.
Рувим отрицательно покачал головой.
– Нет, Лия, я почти убежден, что Пилат произнесет смертный приговор. Наши первосвященники и книжники настоят на этом, а он не пойдет против нашей аристократии, не пойдет даже и тогда, если бы и сам убедился в совершеннейшей правоте Осужденного. Я хорошо знаю Пилата. Помнишь, когда он выставил на башне Антония римские знамена, то что из этого вышло? Как ему не хотелось убирать их обратно, как он сопротивлялся, но под давлением толпы, под угрозами все-таки принужден был уступить. Хотя он человек и коварный, и жестокий, но в то же самое время он и трус. Он уступит и завтра, ты сама это увидишь. Как это ни печально, но увы, это, по всей вероятности, будет именно так!
– О, Боже! – простонала Лия, закрыв бледное от переживаний лицо руками.
Вдруг в это время тихо отворилась дверь и перед изумленными молодыми людьми предстал нахмуренный Аминадав, который только что вернулся домой и, увидев, что так поздно в комнате дочери горят свечи, пошел узнать, в чем дело, боясь, не захворала ли его любимая дочь.
– Что это значит? – с удивлением заговорил он, видя плачущую девушку. – О чем ты плачешь, Лия? Рувим, почему ты у сестры в такой час?
Внезапное появление отца в первый момент смутило Рувима, но он быстро овладел собой.
– Я говорил, отец, об осужденном Учителе из Назарета, Иисусе, – прямо ответил он.
– О Нем? – искренне изумился Аминадав. – Да откуда ты это знаешь?
– Я видел все сам. Я только что пришел от Каиафы.
– От Каиафы? А что тебя привело туда?
Старый фарисей даже отступил шаг назад и вперил свой проницательный взор на сына, как бы желая заглянуть в самую его душу.
Но Рувим был спокоен, и по его лицу Аминадав ровно ничего не прочитал.
– Отец! – твердо и просто ответил Рувим. – Мне очень хотелось проследить судьбу Этого Учителя из Галилеи. Это меня и привело во двор Каиафы.
– Удивляюсь, Рувим, откуда у тебя взялся интерес к Этому Человеку? – насмешливо проговорил Аминадав, пожав плечами. – Мало того, ты своим рассказом о Нем довел сестру до слез! Стыдись, сын мой, своего опрометчивого поступка. Лия, дитя мое, не волнуйся напрасно! Я понимаю, можно плакать о человеке, действительно достойном сожаления, но не об Этом. Он, выдающий себя за Сына Божия, подлежит смерти! Этот человек осмелился выдать Себя за Мессию! Вы, дети мои, конечно понимаете этот чудовищный обман! Вы ведь знаете, какой у нас должен быть Мессия? Это будет Царь, Который возвеличит Израиль и покорит все народы под наши ноги. А что может сделать Этот Иисус? Ничего. И вы увидите, как Он завтра же будет распят на кресте. Успокойся, дитя мое, и не плачь! Мир да пошлет вам Иегова!
С этими словами Аминадав вышел. Он был весьма далек от истинного положения дела. В его голове никоим образом не могла явиться мысль, чтобы его образованный, хорошо воспитанный в фарисейском учении сын мог быть учеником столь ненавистного ему и всем фарисеям назаретского Учителя Иисуса. Слезы Лии он приписал к присущему женскому сердцу чувству жалости и сострадания.
Скоро старый фарисей с осознанием исполненного долга безмятежно заснул. Заснула и Лия.
В беспокойном сне ей чудился Великий Равви, униженный, поруганный окружавшими Его грубыми воинами. Иисус, казалось, не обращал внимания на их оскорбления, а на кротком лице Его запечатлелась тихая покорность Высшей Воле.
Сквозь тревожный сон к изголовью юной девушки катились из ее прекрасных глаз горячие слезинки.
Чуткая душа ее страдала вместе с Иисусом…
Глава V
– Ibis ad crucem!9 – злобно, с отвращением произнес Пилат на другой день около девяти часов утра со своего лифостротона10.
Этими немногими словами он осудил на крестную смерть стоящую перед ним покорную, невиннейшую Жертву. Первосвященники, книжники и старейшины, два часа упорно обвинявшие Иисуса Христа, теперь облегченно вздохнули. Они добились таки своего: Иисус был приговорен на распятие. Их настойчивость восторжествовала, злоба и зависть взяли верх над правосудием. Яростные крики: «Распни Его! Распни» – теперь смолкли, потому что крест, орудие казни, уже ждал свою Жертву. А Жертва – Сам Мессия, Которого евреи ждали целые тысячелетия, покорно стоял на виду у всех, поруганный, избитый – с кровавыми следами на лбу от тернового венца.