Елена К. – Тихий этаж (страница 3)
Роза Алексеевна замолчала. Потом закрыла дверь — не резко, медленно, как будто давая Артёму время запомнить. Замок щёлкнул. Тишина.
Артём стоял на площадке между тремя дверьми. Слева — Роза, которая помнит. Справа — пятьдесят семь, где никто не живёт и где под ковриком — ключ. Прямо — его квартира, где с потолка свисают ленты плесени, где кресло повёрнуто к стене, где подушка холодная, а в тетрадке на первой странице написано «купила герань».
Виктор Петрович тронул его за рукав.
— Артём Андреевич, поехали. Я вам чаю налью в конторе. Подпишем бумаги. А завтра начнёте.
Артём кивнул. Запер дверь пятьдесят шестую — на оба замка, как тётя Зина. И уже на лестнице, спускаясь за риелтором, обернулся и посмотрел вверх. Дверь пятьдесят семь — закрыта. Но коврик перед ней был сдвинут. Не сильно — на пару сантиметров. Когда они поднимались, коврик лежал ровно.
Артём не сказал ничего. Но в заметках на телефоне, в файле с названием «квартира 56», который он создал прямо на лестнице, напечатал:
Потом стёр последний вопрос. Решил, что не будет задавать вопросов, на которые не хочет знать ответы.
Хотел бы он сказать, что с этого момента всё пошло не так. Но правда в том, что не так было с самого начала. С самого первого «какой большой мальчик, Галя, ты бы хоть его накормила» — с детства, с запаха крема «Детский» и сухих пальцев, с того, что тётя Зина, оказывается, жила всю жизнь в одной и той же квартире, с одной и той же стеной, и тридцать лет стучала, слушала, молчала и улыбалась — пока не перестала.
А Артём только приехал.
И стена уже ждала.
Часть вторая. Дневник тёти Зины
Артём подписал бумаги в конторе Виктора Петровича, не читая толком пунктов про «обременения» и «ответственность за состояние имущества». Ему хотелось просто поставить подпись и уйти, а потом вернуться в квартиру, сесть на кухне и разложить всё по полочкам. Но в голове вместо полочек была каша: окно, которого нет; коврик, который сдвинулся сам; соседка, которая говорит о тёте Зине так, будто та всё ещё там, в кресле, лицом к стене.
Он вернулся в дом уже в сумерках. Сентябрь в Волгограде — это когда день ещё тёплый, а подъезд уже пахнет осенью: пылью, старыми газетами и чем-то кислым, как прокисший компот. На площадке пятого этажа было тихо. Только где-то далеко, на нижних этажах, хлопнула дверь, и звук долго гулял по лестничным пролётам, пока не растворился.
Артём открыл дверь пятьдесят шестой. Квартира встретила его тем же запахом — земли и сухих цветов. Он не стал включать свет в прихожей, прошёл сразу на кухню, сел за круглый стол, положил перед собой синюю тетрадь и открыл на первой странице.
Дальше шли обычные записи: «сходила в магазин», «починила замок на шкафу», «позвонила племяннице в Саратов — трубку не взяли». Тётя Зина писала аккуратно, с точками, как на диктанте, и даже в бытовых мелочах чувствовалась её старательность — будто каждое предложение она хотела сделать правильным, чтобы никто не мог придраться.
Но примерно с середины тетради почерк начал меняться. Не сильно — сначала только наклон стал чуть круче, потом буквы стали теснее друг к другу, как будто ей хотелось уместить больше на одной строке. А потом — и вовсе появились строки, написанные не красной ручкой, а простым карандашом, мелко, почти без нажима, так что приходилось подносить страницу к свету, чтобы разобрать.
Артём провёл пальцем по этим строкам. Карандаш был мягкий, оставлял едва заметные бороздки на бумаге. Он вспомнил царапины под обоями в гостиной — те же три линии. Совпадение? Или тётя Зина пыталась передать это на бумаге — нарисовать то, что чувствовала?
Дальше записи стали короче и будто бы суше, как будто у неё не оставалось сил на подробности.
И после этого — пустые страницы. Кроме одной, в самом конце. Артём перевернул её и замер. На белом листе, едва заметно, были продавлены буквы — как будто кто-то писал с обратной стороны, сильно нажимая на карандаш. Он поднёс страницу к окну, к тусклому вечернему свету, и буквы проступили, словно тень:
Артём резко закрыл тетрадь. Ему стало холодно, хотя в квартире было тепло — даже душно, как бывает в старых домах, когда батареи включают раньше времени. Он встал, прошёлся по кухне, потрогал кружку с отколотым краем, потом вернулся к столу и снова открыл тетрадь — на этот раз не на конец, а на середину, наугад.
И тут он заметил ещё одну странность. В нескольких местах на полях, между строк, были крошечные пометки — не слова, а цифры. Маленькие, едва заметные, как будто тётя Зина ставила их, чтобы не забыть. И везде — одно и то же время: 02:14. На разных страницах, в разные даты, но всегда 02:14.
Артём посмотрел на часы. Было 21:47. До 02:14 оставалось больше шести часов. Он подумал, что успеет выспаться, что это просто совпадение, что тётя Зина могла просыпаться каждую ночь в одно и то же время из-за старости или болезни. Но в груди уже шевелилось неприятное чувство, похожее на предчувствие.
Он решил не оставаться в квартире на ночь. Собрал вещи, положил тетрадь в рюкзак, запер дверь на оба замка и спустился вниз. В машине такси он пытался думать о чём-то обычном: о работе, о том, что нужно найти жильё на пару дней, пока он не решит, что делать с квартирой. Но мысли всё время возвращались к трём царапинам, к времени 02:14 и к фразе «просто тихо, холодно, хорошо», которая звучала не как утешение, а как приговор.
В гостинице он долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и прислушивался к звукам: к гулу вентиляции, к шагам в коридоре, к далёкому смеху за стеной. И каждый раз, когда становилось тихо, ему казалось, что тишина эта — не настоящая, а специально собранная, чтобы скрыть что-то другое.
Ровно в 02:14 он проснулся. Не от будильника — тот был установлен на восемь. Просто открыл глаза, и первое, что подумал: «Вот оно».
Он сел на кровати, включил лампу. Комната была обычной: кровать, тумбочка, телевизор на стене, занавеска, слегка колышущаяся от потока воздуха из кондиционера. Ничего странного. Но тишина была такой же, как в квартире тёти Зины — густой, ватной, будто кто-то обложил стены звукопоглощающими матами.
Артём достал телефон и открыл заметки. Напечатал:
Потом добавил:
Он хотел стереть это, но не стал. Вместо этого открыл чат с Виктором Петровичем и напечатал: «А вы не знаете, почему в доме на пятом этаже все так странно говорят про квартиру 57?»
Ответ пришёл через минуту — хотя Артём не ожидал, что риелтор будет онлайн в такую ночь.
Виктор Петрович: Артём Андреевич, лучше не лезьте. Я вам честно говорю. В этом доме есть квартиры, про которые люди молчат не потому, что злые, а потому что боятся слово лишнее сказать.
Артём: что значит «молчат»?
Виктор Петрович: значит, если начнёте спрашивать — вам будут отвечать уклончиво. Или вообще не отвечать. А если будете настаивать — скажут, что вы себе накручиваете. Так тут устроено.
Артём: А вы? Вы тоже будете уклончиво?
Виктор Петрович: Я скажу прямо: не ходите в 57-ю. И не спрашивайте про неё. Особенно ночью.
Артём отложил телефон. Ему вдруг стало стыдно за то, что он вообще написал. Как будто он ребёнок, который боится темноты и ищет, кто его успокоит. Но стыд быстро сменился раздражением — не на риелтора, а на весь этот дом, на эту тишину, на время 02:14, которое будто бы висело над ним, как гиря.
Он встал, подошёл к окну и раздвинул занавеску. Улица была тёмной, только редкие фонари бросали на асфальт жёлтые пятна света. В одном из окон напротив горел свет — кто-то тоже не спал. Артём подумал, что можно позвонить кому-то из друзей, просто чтобы услышать обычный голос, поговорить про что-то простое: про погоду, про еду, про старые фильмы. Но никто из друзей не поймёт, о чём он хочет рассказать. Да и сам он не понимал.
Утром он вернулся в квартиру. На этот раз не один — с ним был знакомый мастер, Сергей, который когда-то помогал ему чинить оборудование на съёмках. Сергей был человеком простым, практичным, верил в законы физики и не верил в призраков. Артём надеялся, что его присутствие сделает квартиру чуть менее жуткой.