Елена К. – Тихий этаж (страница 5)
Чай был горьковатый, но привычный. Артём достал хлеб, отрезал кусок, намазал тонким слоем масла — масло было из магазина, в бумажной обёртке, с надписью «Крестьянское». Он ел и смотрел в окно. За стеклом — двор, детская площадка, качели, на которых никто не качался, и скамейка, на которой сидела женщина в тёмном пальто. Она держала на коленях сумку и смотрела прямо на Артёма. Он не мог видеть её глаз — слишком далеко, — но ему казалось, что она смотрит именно на него.
Он отвёл взгляд. Доел хлеб. Помыл кружку, поставил сушиться на решётку. Всё по порядку. Всё как надо.
Потом он достал тетрадь тёти Зины и положил её на стол — но не стал сразу открывать. Сначала протёр стол тряпкой, хотя тот и так был чистым. Потом расставил на полке три банки с компотом ровно, по одной линии. Потом проверил, ровно ли висит календарь на стене — календарь был старый, за позапрошлый год, с фотографией морского берега и надписью «Отдых — это важно». Артём поправил его, хотя он и не был перекошен.
И только после этого открыл тетрадь.
Бытовые детали в записях тёти Зины были удивительно живыми. Она писала не только про стук и голоса — она писала про то, как стирала занавески, как варила суп, как пыталась починить розетку и у неё не получилось, потому что «руки стали плохо слушаться».
Артём посмотрел на кухонное окно. Шторки не было. Только карниз, пустой, с двумя крючками, свисающими вниз, как сломанные пальцы. Он вспомнил, что в шкафу видел рулон ткани — бежевый, дешёвый, с мелким узором. Тот самый, наверное.
Он встал, достал рулон, развернул. Ткань была жёсткой, будто её долго хранили в сложенном виде. Он повесил её на карниз. Получилось криво — как и у тёти Зины. Но он не стал поправлять. Пусть висит. Всё равно никто не видит.
Эта мысль неприятно кольнула.
Днём он решил сходить в ЖЭК — узнать про плесень, про неработающий лифт, про вообще всё, что можно узнать в таком месте. ЖЭК находился в соседнем доме, в полуподвале, с железной дверью и табличкой «Приём граждан: вторник, четверг, 9:00–17:00». Но на двери висело объявление от руки: «Сегодня приём до 13:00 в связи с аварией на 3-м участке».
В приёмной пахло сыростью и кофе. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти, в синем халате, с очками на цепочке. Она смотрела в компьютер и что-то печатала, время от времени вздыхая.
— Здравствуйте, — сказал Артём. — Я новый собственник квартиры пятьдесят шесть, дом сорок два, корпус один. У меня на потолке плесень…
Женщина подняла глаза. Взгляд у неё был усталый, но внимательный.
— Плесень, — повторила она. — Это у нас бывает. Дом старый, перекрытия сырые. Напишите заявление, я передам мастеру.
Артём взял бланк, сел на жёсткий стул у стены и начал писать. Ручка была дешёвая, шариковая, писала с пропусками. На бумаге оставались бледные следы, и ему приходилось нажимать сильнее, чтобы буквы получались чёткими.
Пока он писал, в приёмную зашёл мужчина в спецовке — видимо, слесарь. Он что-то буркнул женщине, она кивнула, не глядя, и протянула ему папку. Они говорили о трубах, о кранах, о том, что «опять на пятом течёт, но там никто не живёт, так что подождёт».
«Никто не живёт», — подумал Артём. И ему вдруг стало обидно за тётю Зину. Она жила. Она вешала шторки. Она варила суп. Она боялась.
Он закончил писать, протянул бланк женщине. Та взяла, пробежала глазами, поставила штамп.
— Мастер придёт, когда сможет, — сказала она буднично. — У нас сейчас авария на третьем участке, все люди там.
— А про лифт? — спросил Артём.
— Лифт, — женщина вздохнула. — Лифт у нас с прошлого года не работает. Запчасти дорогие, фонд дома маленький. Обещают к зиме, но я бы не надеялась.
Артём кивнул. Он и не надеялся.
Выйдя из ЖЭКа, он почувствовал себя опустошённым. Не от разговора, а от этой обыденности: плесень, лифт, авария, запчасти, фонд дома. Всё решалось в терминах бюджета и сроков. А то, что было в квартире, не укладывалось ни в один бланк.
Вернувшись домой, Артём решил приготовить обед. Макароны с тушёнкой — простое, сытное, бесхитростное блюдо. Он поставил кастрюлю на плиту, насыпал макароны, посолил. Пока вода закипала, он ходил по квартире и старался замечать только обычные вещи: старый шкаф, облупившуюся краску на подоконнике, пыль на верхней полке.
Когда макароны сварились, он слил воду, добавил тушёнку, перемешал. Сел за стол. Ел и смотрел на тетрадь, которая лежала рядом, закрытая.
И тут он заметил ещё одну деталь. На обложке тетради, в углу, была наклейка — маленькая, выцветшая, с изображением мультяшного котёнка. Тётя Зина, наверное, взяла тетрадь у кого-то из учеников или нашла в коробке со старыми школьными вещами. Эта крошечная деталь — наклейка с котёнком — вдруг сделала тётю Зину живой. Не просто «одинокая женщина, которая боялась стены», а учительница, которая собирала тетради, клеила наклейки, пыталась повесить шторку, варила суп и дрожала от страха, но всё равно делала обычные вещи.
Артём отложил вилку. Ему стало тяжело дышать.
В этот момент в прихожей что-то щёлкнуло. Не громко, но отчётливо — как будто кто-то повернул ручку двери. Артём замер. Потом медленно встал и пошёл в прихожую.
Дверь была закрыта. Оба замка — на месте, заперты. Цепочка — накинута. Всё как он оставил.
Но коврик у двери был сдвинут. Совсем немного — на пару сантиметров. Как будто кто-то стоял снаружи, прижался ухом к двери, а потом отошёл.
Артём подошёл к двери и приложил к ней ладонь. Металл был холодным. Не прохладным, а именно ледяным, как будто за дверью стоял мороз.
Он вернулся на кухню, сел, но есть больше не хотел. Взял тетрадь, открыл наугад.
Артём закрыл тетрадь. Ему вдруг захотелось позвонить Розе Алексеевне, просто чтобы услышать её голос, её ворчливый, земной, настоящий голос. Он набрал номер.
— Алло, — сказала Роза, как будто ждала. — Роза Алексеевна, — начал Артём и запнулся. — Просто… можно я у вас посижу? На пять минут. Просто попью чаю.
Тишина на том конце провода была долгой. Потом Роза вздохнула — так, как вздыхают люди, которые знают, что мир не такой простой, как хочется, но всё равно стараются делать его чуть лучше.
— Заходи, — сказала она. — Чайник как раз вскипел.
У Розы в квартире пахло укропом, старым деревом и чем-то тёплым, домашним. На столе — скатерть в клетку, сахарница с крышкой, тарелка с печеньем. Роза разлила чай по чашкам — в фарфоровые, с синими цветами.
— Сахар? — спросила она. — Да, пожалуйста, — сказал Артём и вдруг почувствовал, как у него дрожат руки.
Роза положила два кусочка, подвинула чашку.
— Рассказывай, — сказала она спокойно.
И Артём рассказал. Про тетрадь, про царапины, про окно, которого нет, про голос в квартире 57. Он говорил быстро, сбивчиво, стараясь не упустить ни одной детали, но при этом стараясь звучать рационально, чтобы Роза не подумала, что он сошёл с ума.
Роза слушала, не перебивая. Только кивала иногда и подливала чай.
— Ты знаешь, — сказала она наконец, — Зина была хорошая женщина. Строгая, но добрая. Детей любила. А когда вышла на пенсию, стала всё больше дома сидеть. И вот… — она помолчала, подбирая слова, — вот эта тишина, она ведь не сразу приходит. Сначала просто тихо. Потом тихо становится слишком много. А потом тишина начинает говорить.
— Но это же невозможно, — сказал Артём. — Возможно, — просто ответила Роза. — Не так, как в книжках. Без молний и призраков. Просто тишина становится такой густой, что в ней можно утонуть. И ты начинаешь слышать то, чего раньше не слышал. Или то, что другие не слышат.
Они посидели ещё немного, пили чай, говорили про погоду, про то, что хлеб в «Магните» стал дороже, про то, что лифт не чинят. Обычные разговоры, которые держат человека на земле.
Когда Артём уходил, Роза остановила его у двери.
— Если опять станет страшно, — сказала она, — приходи. Не обязательно рассказывать. Можно просто посидеть.
Артём кивнул. И, спускаясь по лестнице, вдруг понял: самое страшное в этой истории — не голоса и не царапины. Самое страшное — что дом и люди в нём научились жить с этой тишиной. Привыкли к ней. Сделали её частью быта.
А значит, он тоже может привыкнуть.
Вечером он снова остался в квартире один. Решил, что будет делать всё по порядку: сначала уберёт, потом приготовит ужин, потом почитает что-нибудь обычное — статью про кино, рецензию на сериал, что угодно, лишь бы не думать о стене.
Он пропылесосил гостиную. Пыль была странной — не просто серой, а с каким-то тёмным оттенком, почти чёрным. Мешок пылесоса быстро потемнел. Артём вытряхнул его в мусорное ведро, завязал пакет, вынес на площадку.
Когда он вернулся, часы на телефоне показывали 01:50. До 02:14 оставалось двадцать четыре минуты.