Елена К. – Не трогай часы (страница 3)

— Это эффект петли. Когда аномалия активна, люди вокруг чувствуют беспокойство, но не могут объяснить причину. Инстинкт самосохранения. Они избегают смотреть вверх, потому что подсознательно боятся увидеть искажение.

— Ясно. А я-то думал, у них просто шея болит.

Елена бросила на него взгляд в зеркало заднего вида. Взгляд был тяжёлым, уставшим и совершенно лишённым юмора.

— Ты не понимаешь серьёзности ситуации, Марк. Дом зафиксировал тебя. Ты теперь часть петли. Это не шутка.

— Я и не шучу. Я буквально спрашиваю, почему все ходят как зомби. Это нормальный вопрос для человека, который только что сбежал из дома, где время идёт назад, а из стен лезут теневые существа с длинными руками. Простите, если мой тон немного не дотягивает до должной степени паники. Я работаю над этим.

Лина вдруг подала голос из своего угла. Голос был тихим, но твёрдым:

— Он не понимает, потому что мы ему не объяснили. Мы тащим его в штаб, а он даже не знает, кто мы такие.

Елена сжала руль чуть крепче:

— Лина права. Марк, слушай внимательно. Я скажу один раз, и если ты перебьёшь меня сарказмом, я остановлю машину и высажу тебя на обочине. А там, поверь, ты долго не протянешь.

— Обещаю молчать. Я даже закрою рот руками. Вот, смотри.

Марк прижал ладони к губам и округлил глаза с таким преувеличенным невинным выражением, что Лина, несмотря на всю свою напряжённость, фыркнула. Елена не фыркнула. Она глубоко вдохнула и начала:

— Комитет по сохранению временных границ существует с 1953 года. Когда был создан — неизвестно. Часть документов утеряна. Часть — специально уничтожена. Мы занимаемся тем, что отслеживаем временные аномалии и не даём им разрастаться. Дом, в котором ты был, — одна из самых старых и опасных аномалий на территории страны. Он зафиксирован в реестре под номером 17. Отсюда — филиал.

— Сколько всего филиалов?

— Этого мы тебе не скажем.

— Конечно. Секретная организация, которая не раскрывает своих секретов. Как оригинально. А у вас есть ещё пароль и тайное рукопожатие?

Елена не ответила. Герман закрыл папку и посмотрел на Марка:

— Я понимаю, что тебе страшно. И я понимаю, что ты прячешь страх за шутками. Это нормальная защитная реакция. Но послушай: за последние тридцать лет в этот дом вошло одиннадцать человек. Вернулись трое. И те вернулись… изменёнными. Один до сих пор не может спать в помещении с закрытыми дверями. Другой каждую ночь проверяет все часы в доме — боится, что они пойдут назад. Третий… — Герман замолчал.

— Третий что?

— Третий не помнит, как его зовут.

В машине повисла тишина. Только двигатель урчал, и шины шуршали по мокрому асфальту.

Марк молчал. Шутка, которая вертелась на языке, вдруг показалась неуместной. Он представил, каково это — проснуться и не помнить собственного имени. Каково это — смотреть в зеркало и не узнавать лицо. И от этой мысли стало по-настоящему холодно, не в подвале дома 17, а здесь, в тёплой машине, среди людей, которые, по крайней мере, казались живыми.

— Ладно, — сказал он наконец, и голос его был тише, чем раньше. — Я слушаю. Серьёзно. Без сарказма. Что мне делать?

Елена кивнула:

— Мы везём тебя в штаб. Там ты увидишь всё. И тогда поймёшь, во что ты ввязался.

Штаб находился в обычном на вид здании на окраине города — двухэтажном, с облупившейся штукатуркой и вывеской «Региональный центр архивного хранения». Ничего особенного. Рядом — автобусная остановка, небольшой магазин «Продукты» и детский сад с выцветшим забором.

Марк огляделся:

— Серьёзно? Секретная организация по защите временных границ расположена между магазином «Продукты» и детским садом?

— Лучшее прикрытие — невзрачность, — ответил Герман, открывая дверь. — Никто не обращает внимания на архив. Все думают, что здесь хранятся старые бухгалтерские документы.

— А что здесь на самом деле?

— Старые бухгалтерские документы. И кое-что ещё.

Внутри первый этаж действительно выглядел как обычный архив: ряды стеллажей с папками, пыль, люминесцентные лампы, которые гудели так, будто вот-вот перегорят. За столом сидел пожилой мужчина в вязаной жилетке и читал газету. Он поднял глаза, кивнул Елене и снова уткнулся в кроссворд.

— Это Степан Аркадьевич, — сказала Елена. — Он здесь уже двадцать два года. Знает каждую папку. И каждый секрет.

— А кроссворд он разгадывает каждый день?

— Каждый день. И никогда не заканчивает. Тридцать два по горизонтали — слово из девяти букв. Никто не знает ответ.

Марк посмотрел на Степана Аркадьевича. Тот сосредоточенно смотрел в газету и шевелил губами. Обычный старик в вязаной жилетке. Марк не мог отделаться от ощущения, что старик видит его насквозь, но ему было всё равно.

Они прошли в конец коридора, где Елена приложила ладонь к стене. Не к двери, не к панели — к обычной стене. И стена отозвалась тихим гулом, после которого часть штукатурки отъехала в сторону, открыв узкий проход с винтовой лестницей, уходящей вниз.

— Конечно, — сказал Марк. — Секретная дверь в стене. Прямо как в фильмах. А внизу будет летучая мышь и факелы на стенах.

— Факелы не нужны, — ответил Герман без тени улыбки. — Там своё освещение.

Они спустились. И Марк замолчал.

Внизу был зал, который не помещался в двухэтажном здании наверху. Он уходил далеко за пределы того, что мог вместить обычный дом: высокие своды, стены, покрытые экранами с мерцающими данными, столы с разложенными картами и фотографиями. В центре стояла модель дома 17 — точная копия, выполненная с детализацией до последнего гвоздя. И вокруг модели, на тонких стержнях, были закреплены десятки фотографий людей. Марк подошёл ближе и увидел, что на каждой фотографии — лицо. Мужское, женское, молодое, старое. На некоторых — даты. На некоторых — только вопросительные знаки.

— Это все? — спросил он. — Все, кто побывал в доме?

— Это те, кого мы знаем, — ответила Елена. — Реальное число может быть больше. Дом не всегда оставляет следы.

Марк провёл пальцем по одной из фотографий. Молодой парень, лет двадцати пяти, с испуганными глазами. Дата: 1991 год. Подпись: «Статус: возвращён. Психическое состояние: нестабильное. Наблюдение: снято после исчезновения».

— Исчезновения?

— Он исчез из психиатрической клиники. Записи камер показывают, что он буквально растворился в воздухе в три часа семнадцать минут ночи.

Марк отдёрнул руку, будто обжёгся.

— У вас тут очень уютно, надо сказать. Картины на стенах, портреты пропавших людей. Прямо галерея ужасов. Дизайнер, наверное, получил премию.

Лина, которая шла за ними, вдруг остановилась у одной из фотографий. Её лицо побледнело.

— Лина? — окликнул Герман.

— Это мой брат, — сказала она тихо. — Виктор. Он вошёл в дом три года назад. Мы думали, что он вернулся. Но он… перестал быть собой. Он не узнаёт меня. Не узнаёт никого. Просто сидит и смотрит на часы. Каждый день. С трёх до четырёх. С трёх до четырёх.

Повисла тишина. Марк открыл рот, чтобы сострить, но что-то остановило его. Может быть, взгляд Лины — прямой, сухой, как у человека, который уже выплакал все слёзы и теперь просто существует. А может быть, холодный металлический диск в кармане, который вдруг потяжелел, будто напоминая о себе.

— Мне жаль, — сказал Марк. Без сарказма. Без шуток. Просто — мне жаль.

Лина кивнула, не глядя на него.

Елена повела их дальше, вглубь зала, к столу, над которым висела огромная карта города с нанесёнными на неё точками. Точки были разноцветными: красные, жёлтые, синие. Красных было больше всего.

— Красные — зафиксированные аномалии, — объяснила Елена. — Жёлтые — подозрительные зоны. Синие — нейтрализованные. Дом 17 — красная точка в центре. Самая большая.

— А остальные красные? Их много.

— Семнадцать. По числу филиалов. Каждая аномалия привязана к своему филиалу. Мы отвечаем за эту. И, честно говоря, мы проигрываем.

Марк посмотрел на карту. Красные точки расползались по городу, как капли крови по ткани. Одна из них находилась совсем рядом с его квартирой.

— А эта? — он ткнул пальцем в точку.

Герман поправил очки:

— Сквер на улице Лесной. Три месяца назад там начали пропадать часы. Настенные, наручные, настольные. Все часы, которые приносили в сквер, исчезали. Мы думали, вор. Поставили наблюдение. Камеры показали, что часы не уносит человек. Они просто… перестают существовать. Растворяются. Как будто время в этой точке поглощает их.

— Прекрасно. Мой сквер — чёрная дыра для часов. Надо будет написать в управляющую компанию. «Уважаемые жильцы, просьба не носить часы в сквер, иначе время их поглотит». Думаю, они оценят.

Герман не улыбнулся. Елена не улыбнулась. Лина — тоже. Но Марк заметил, что один из сотрудников в дальнем конце зала прыснул, быстро прикрыв рот рукой.

В этот момент зазвонил телефон. Не мобильный — старый дисковый аппарат, стоявший на столе у входа. Звонок был пронзительным, резким, как будильник в четыре утра.

Елена сняла трубку. Слушала молча. Лицо её медленно менялось: сначала напряглось, потом побледнело, потом стало совсем белым, как бумага.