Елена К. – Не трогай часы (страница 5)

— А центральный филиал?

Рудаков усмехнулся. Усмешка была невесёлой:

— Центральный филиал уже месяц не отвечает. И знаешь, что самое смешное? Последнее сообщение от них было: «Не трогайте часы».

Марк посмотрел на бронзовые часы на столе. Стрелки продолжали идти назад. И ему показалось, что в стекле циферблата мелькнуло лицо — женское, испуганное, с глазами, полными слёз. Лино лицо.

Часы тикнули. И Марк понял: он уже не просто оценщик с планшетом и чек-листом. Он часть чего-то, что не имеет имени, не имеет направления и не имеет жалости. И это «что-то» только что постучало в дверь его реальности.

— И что теперь? — спросил он.

Елена посмотрела на него. В её взгляде не было ни страха, ни усталости. Только решимость — та самая, что бывает у людей, которым некуда отступать.

— Теперь мы идём обратно. В дом. Все вместе. И на этот раз мы не выйдем, пока не закроем замок. Пока не остановим часы. Пока не вернём Лину. И Степана Аркадьевича. И всех остальных.

— А если не получится?

— Тогда 3:17 станет последним временем. Не для нас. Для всех.

Марк сглотнул, посмотрел на часы на столе, потом на Елену, потом на Рудакова, потом снова на часы. И сказал:

— Ну, по крайней мере, мне не нужно будет платить за аренду квартиры.

Рудаков впервые посмотрел на него без раздражения и почти улыбнулся:

— Ты всегда так шутишь?

— Только когда собираюсь умереть. Это мой лучший материал.

Глава 4. Дверь, которая помнит тебя

Обратный путь до дома 17 занял меньше времени, чем должен был. Марк смотрел в окно и думал, что это не машина едет быстрее, а город сжимается, будто кто-то скручивает его, как мокрый носок. Улицы становились уже, фонари — тусклее, а тени между домами — гуще. Даже воздух пах иначе: не бензином и дождём, а старой пылью и чем-то кислым, как прокисший мёд.

— Такое ощущение, что город сам хочет, чтобы мы туда вернулись, — пробормотал Марк. — Как будто дом шлёт приглашения, а город их разносит.

Елена, не отрывая взгляда от дороги, процедила:

— Дом не шлёт приглашений. Дом тянет. Как пылесос. Чем ближе — тем сильнее тянет. Держи якорь. Не выпускай.

Марк сжал в кармане ледяной диск. Тот уже не просто холодил — он будто пульсировал, как крошечное мёртвое сердце.

— Отлично, — буркнул он. — Теперь у меня в кармане артефакт, который ведёт себя как что-то живое. Это точно не повод для паники.

Рудаков, сидевший рядом с Еленой, обернулся:

— Паника — роскошь. У нас её нет.

— Зато у меня есть сарказм, — отозвался Марк. — Я его копил всю жизнь. Сейчас самое время потратить.

Лина исчезла. Степан Аркадьевич исчез. Центральный филиал молчал. И теперь они ехали обратно в эпицентр всего этого безумия — добровольно. Марк пытался уложить это в голове, но она отказывалась принимать такие факты.

Дом стоял на месте. Но теперь он выглядел иначе. Раньше он казался просто старым и заброшенным. Теперь он казался… довольным. Будто после удачной охоты. Краска на наличниках будто стала темнее, окна — чернее, а крыльцо слегка наклонилось вперёд, словно дом подался навстречу гостям.

— Он изменился, — тихо сказала Елена.

— Да, — кивнул Рудаков. — Он адаптируется. Он знает, что мы вернёмся.

Они вышли из машины. Асфальт под ногами был мягким, как губка, и пружинил при каждом шаге. Марк поставил ногу и тут же отдёрнул:

— Чувствую себя как в рекламе ортопедических стелек. Только вместо комфорта — ощущение, что земля вот-вот проглотит.

Герман, замыкавший группу, буркнул:

— Не шути про землю. Она может тебя услышать.

Дверь в дом была приоткрыта. Не нараспашку, не гостеприимно — а так, будто кто-то только что вышел и забыл закрыть. Или наоборот: кто-то вошёл и оставил щель, чтобы дом мог дышать.

Елена остановилась перед порогом, подняла руку, но не коснулась двери.

— Мы не можем просто войти. Дом ждёт, что мы сделаем это без раздумий. Он хочет, чтобы мы потеряли осторожность.

— А что, если мы постучим? — предложил Марк. — «Здравствуйте, можно войти? Мы тут по делу, вернуть пропавших людей и закрыть временную аномалию. Желательно до ужина».

Никто не улыбнулся. Даже Рудаков, который уже смирился с его привычкой шутить на грани истерики.

— Дверь — это ловушка, — сказал Рудаков. — Она запоминает тех, кто входит. И потом использует их воспоминания против них.

— То есть если я вспомню, как однажды уронил бутерброд маслом вниз, дверь может это использовать?

— Она может сделать так, что ты будешь падать вместе с бутербродом целую минуту, — серьёзно ответил Герман. — И эта минута будет длиться час.

Марк вздохнул:

— Ладно. Никаких бутербродов. Никаких воспоминаний. Только вперёд.

Елена кивнула и толкнула дверь.

Та не скрипнула. Она щёлкнула. Точно так же, как часы.

Внутри прихожая была такой же, какой они её оставили: пыльной, тёмной, с тяжёлой тишиной. И с часами. Они стояли на своём месте, чёрные, высокие, с потемневшей резьбой. Стрелки замерли на 3:16.

Но теперь на циферблате были трещины. Тонкие, как паутина, они расходились от центра, и в этих трещинах мелькали обрывки лиц — людей, которые когда-то стояли здесь и смотрели на часы. Марк заметил среди них и своё лицо — молодое, испуганное, будто из сна, который он забыл утром.

— Не смотри, — резко сказала Елена. — Не задерживай взгляд.

Марк отвёл глаза, но было поздно. На секунду ему показалось, что его отражение в стекле шевельнуло губами и прошептало: «Ты опоздал».

— Я это слышал? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Что?

— Ничего. Просто эхо. Или я уже разговариваю сам с собой. Это нормально, да? В такой ситуации?

Рудаков достал из сумки небольшой прибор — похожий на старый дозиметр, только с циферблатом вместо шкалы. Он покрутил ручку, и стрелка дрогнула.

— Уровень искажения растёт. Мы внутри петли. И петля сжимается.

— Значит, у нас мало времени, — подытожил Марк. — Классика.

— У нас нет времени, — поправил Герман. — Время здесь не работает. Оно… течёт.

Из глубины дома донёсся тихий скрип. Потом ещё один. Потом — шёпот. Не слова, а звуки, похожие на дыхание множества людей.

— Архив, — сказала Елена. — Лина могла быть там. Или следы.

Они двинулись к двери в подвал. Марк шёл последним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди, будто он наступал не на доски, а на чьи-то нервы.

Лестница в подвал была такой же крутой и тёмной, но теперь ступени казались короче, будто дом подрезал их, чтобы никто не мог спуститься спокойно. Марк зацепился ногой за край и едва не полетел вниз.

— Спасибо, дом, — пробормотал он. — Очень заботливо.

Внизу архив выглядел иначе. Стеллажи стояли не так, как раньше. Проходы между ними стали уже, а полки — выше. Некоторые папки лежали на полу, будто их сбросили в спешке. На одной из полок висела табличка: «Личные дела. Доступ строго ограничен». Под ней — папка с именем «Лина К.».

Елена схватила её, открыла. Внутри были фотографии, документы, вырезки. И одна маленькая записка, написанная от руки: «Они знают моё имя. Они шепчут его по ночам. Я слышу, как они зовут меня из часов».

— Это её почерк, — прошептала Елена.

— Кто «они»? — спросил Марк.