Елена К. – Красная нить (страница 2)
— Слышала, — сказала Лиза.
— Говорят, она из школы вышла и всё. Как в воздухе растворилась. Никто ничего не видел.
— В маленьком городе все видят, — сказала Лиза. — Просто не все говорят.
Вика посмотрела на неё с тем выражением, которое Лиза знала наизусть: смесь восхищения и страха. Вика была из тех, кто хочет быть смелым, но не может. Она подбегала, шептала, хватала за рукав — а когда становилось по-настоящему страшно, отступала.
— Ты что, знаешь что-то? — спросила Вика.
— Нет, — сказала Лиза. И это была правда — почти. Она не знала. Она только слышала. А это разные вещи.
Звенел звонок. В класс входила Ирина Павловна, учительница литературы, с пачкой тетрадей и темным кругом под глазами. Она поставила тетради на стол, поправила очки и сказала, глядя куда-то поверх голов:
— Итак. Сегодня мы продолжим. Екатерина... то есть, Екатерина у нас временно отсутствует. Дай бог, вернётся. Открываем страницу сорок третью.
Лиза открыла. Страница сорок третья — «Пиковая дама». Пушкин. Человек, который хотел знать то, что знать не положено, и проиграл.
Она не слушала урок. Она смотрела в окно, за которым раскачивались голые тополя, а во дворе школы стояла синяя «Газель» с надписью «Следственный комитет».
После третьего урока Лиза вышла в туалет. Не потому что ей надо было — потому что ей надо было думать, а в классе думают плохо: шум, гул, Вика дышит в затылок.
Она закрылась в кабинке, села на крышку унитаза, достала телефон.
Папка. Катя сказала: «Я спрячу всё в папке. Ты знаешь, где».
Лиза знала. Не потому что Катя ей рассказала — а потому что полгода назад, когда они единственный раз за три года нормально поговорили, Катя показала ей. Это было случайно — они столкнулись в библиотеке, и Катя что-то искала в телефоне, и Лиза краем глаза увидела облачную папку с названием «Справедливость». Лиза тогда хмыкнула: «Серьёзно? Справедливость? Ты супергерой?» Катя покраснела и убрала телефон.
Но папка была. В облаке. На гугл-диске. Лиза помнила название, помнила значок — тёмно-синий, с белой буквой «С» на обложке. Это был не школьный аккаунт, а личный — Катя упоминала, что завела отдельный, чтобы «школа не копалась».
Пароль — дата, когда они подрались в седьмом классе.
Лиза закрыла глаза. Седьмой класс. Октябрь. Тоже октябрь, надо же. Она тогда только переехала в Волжанск, и Катя была первой, кто решил её проверить — что-то про маму, про то, что Лизин папа ушёл, и Лиза не выдержала. Ударила. Катя ударила в ответ. У Лизы разбился телефон, у Кати — губа. Их растащили, вызвали родителей, неделю обе ходили в кабинете завуча, как на допросах.
Дата. Какая дата? Лиза помнила месяц — октябрь. Помнила, что было холодно. Помнила, что был вторник, потому что у них по вторникам было трудовое, и после трудного вы были всегда злые. Но число?
Она открыла календарь на телефоне. Прокрутила назад — нет, это не так работает. Она попыталась вспомнить: что было в новостях в тот день? Нет, она не помнила новости в седьмом классе. Она помнила, что разбила телефон, и мама ругалась, и это было за неделю до каникул, в конце октября.
Двадцать третье? Двадцать четвёртое? Двадцать шестое?
Лиза достала телефон и набрала в поиске: «Волжанск новости октябрь 2021 драка школа». Ничего. Конечно, кто пишет новости про школьную драку в заштатном городке.
Но Лиза помнила другое. После драки Катя неделю ходила с пластырем на губе. И в тот же день, вечером, мама Лизы сказала: «Тебе повезло, что сегодня не пятница тринадцатого». Лиза ответила: «А сегодня какое?» Мама посмотрела на телефон и сказала: «Двадцать шестое. Вторник».
Двадцать шестое октября 2021 года.
Лиза открыла ноут — нет, она в туалете. Она не может сейчас. Она сунула телефон в карман, вышла из кабинки, посмотрела на себя в зеркало. Бледная, тёмные глаза, губы сжаты. Она выглядела старше своих семнадцати — или просто уставшей. Заметно было, что не спала.
Она вымыла руки, толкнула дверь и нос к носу столкнулась с Дашей Котовой.
Даша стояла у раковины и красила губы тёмно-бордовой помадой. Она была из «катиных» — не подруга, но из того круга. Зубрила, активистка, ходила на субботники с плакатами. Она была одной из тех «хороших девочек», от которых Лизу тошнило — не потому, что они хорошие, а потому что у них всё идеально, и они не дают другим забыть об этом.
— О, — сказала Даша, глядя на Лизу. — А я тебя искала.
— Зачем? — спросила Лиза.
— Тебя же Катька... ну, вы же общались. Не общались, но... в общем, менты спрашивали про неё. Кто с ней общался, с кем она дружила. Я сказала, что ты единственная, с кем у неё был... ну, конфликт.
— Конфликт, — повторила Лиза. — В седьмом классе.
— Ну да. И они записали. Сказали, могут вызвать. — Даша наклонила голову, как птичка. — Ты не знаешь, куда она делась?
— Нет, — сказала Лиза. — Не знаю.
Даша кивнула. Потом, уже у двери, обернулась:
— Она последнее время странная была. Задумчивая. Всё что-то записывала. Я её спрашивала — она отмахнулась. А за неделю до... ну, до этого... она пришла с красной ниткой на руке. Сказала, оберег. Мне тоже дала. Сказала, носи, пригодится.
Лиза посмотрела на Дашу. У той на запястье — тонкая красная нить, потёртая, завязанная на три узла.
— Зачем пригодится? — спросила Лиза.
Даша пожала плечами. И в этом пожатии было что-то — не небрежность, а страх. Как будто она знала больше, чем говорила, но боялась произнести это вслух.
— Не знаю, — сказала Даша. — Она просто так сказала.
Дверь закрылась. Лиза осталась одна.
Красная нить. Оберег. «Пока они не сделали это с кем-то ещё».
Она достала телефон. Руки дрожали. Она открыла браузер, зашла на гугл-диск, ввела адрес — его она помнила по фотографии, которую Катя ей тогда показала: katerina.s.justice@mail.ru. Пароль — 26102021.
Экран мигнул. Загрузка. Кружок крутится, крутится, крутится.
Папка открылась.
Внутри — десятки файлов. Документы, скриншоты, аудиозаписи, фотографии. Один за другим, аккуратно по папкам: «Стас К.», «Женя Л.», «Настя Х.», «Школа», «Менты», «Деньги».
Лиза открыла первую папку. «Настя Х.»
Там была одна фотография. Настя Хворостова — живая, не на школьном фото, а на чьём-то телефоне. Она стоит у какого-то здания, в руке — бумажный стаканчик, на лице — испуг. Не тревога, не волнение — испуг. Глаза широко открыты, губы сжаты. Фото сделано издалека, смазано, как будто снимали тайком.
И подпись — Катиной рукой, курсивом, в заметках:
Лиза проглотила. Во рту пересохло.
Она открыла следующую папку. «Стас К.»
Внутри — пять аудиофайлов. Каждый — от трёх до семи минут. Первые четыре — записи чьих-то разговоров, приглушённые, как будто телефон лежал в кармане. Голоса узнавались с трудом. Пятый — пятый был чёткий, громкий, как будто телефон лежал на столе.
Лиза нажала «Play».
Голос Стаса Кочнева — уверенный, спокойный, даже ленивый:
— ...да не парься. Она сама напросилась. Лезла куда не надо, вот и получила. Я ничего не делал. Это... пусть уважаемый человек разбирается. Мне сказали — не трогать. Я и не трогаю. Но если она ещё раз откроет рот...
Второй голос — женский, тихий, неузнаваемый:
— А если откроет?
Пауза. Потом Стас — с усмешкой:
— Тогда уже не я буду решать. И поверь, ты не захочешь знать, кто будет.
Запись обрывалась.
Лиза выключила звук. В туалете было тихо. Где-то в коридоре гремели переменой — крики, смех, топот. Жизнь шла. Дети бежали в столовую, учителя пили чай в учительской, «Газель» с надписью «Следственный комитет» стояла во дворе.
А Лиза Артемьева сидела в туалетной кабинке, сжимала телефон и понимала: она только что открыла дверь, за которой нет дороги назад.
Катя была права. Лиза не боится. Лиза не молчит.
Но впервые в жизни она подумала: может, нужно было промолчать.