Елена К. – Чёрная просека (страница 3)

«Это не Петровы, — подумал он, и эта мысль была страшнее всех предыдущих. — Петровы — пятеро. Здесь — гораздо больше. Это не одно преступление. Это — урожай».

Запах ударил снова, и на этот раз Игорь не удержался — его вывернуло. Он согнулся, упёрся рукой в стену, и стена была тёплой и мягкой. Он отдёрнул руку и увидел на ладони отпечаток — не свой. Чужой. Маленький. Детский. Стена хранила отпечатки, как фотография.

Он выпрямился, вытер рот рукавом и посветил фонарём вглубь подвала. Груда тел уходила в темноту, и у самого края света, там, где темнота начинала сгущаться в нечто плотное и почти осязаемое, стоял стул.

На стуле сидела одна из них.

Женщина. Та самая, с перекрёстка. Она сидела ровно, руки на коленях, глаза открыты. Она не была мертва — она дышала, медленно и ровно, и смотрела прямо на Игоря с выражением, которое он не мог и не хотел называть.

— Кто это? — спросил Игорь, и голос его был хриплым и тонким, как у человека, который кричал очень долго и очень тихо.

— Это урожай, — ответила женщина спокойно. — Мы собираем его каждый год. Как капусту. Как картошку. Люди растут — мы снимаем.

— Вы убиваете их?

— Мы не убиваем, — она чуть наклонила голову, и тень от её волос легла на стену, но тень была неправильной — слишком длинной, слишком живой. — Мы принимаем. Они отдают. Это не насилие. Это — договор.

— Какой договор?! — Игорь шагнул вперёд, и земля чавкнула под ногой. — Дети не заключают договоры! Дети не выбирают смерть!

— Дети не выбирают, — согласилась женщина. — За них выбирают матери. А матери — выбирают мы. А мы… — она помолчала, и в тишине подвала Игорь услышал, как земля под ногами дышит, медленно и ровно, будто что-то под ней, глубоко, далеко, тоже участвует в разговоре. — Мы выбираем просеку. А просека выбирает лес. А лес выбирает болото. А болото выбирает то, что под ним. А то, что под ним… — она улыбнулась, и улыбка была единственным светлым пятном в этом подвале, и от этого становилось в сто раз страшнее. — Оно выбирает нас.

Игорь стоял перед ней, и ноги его не двигались, не потому что он боялся — он боялся, да, но не поэтому. Ноги не двигались, потому что земля держала его. Мягко, нежно, как руки матери, которая укладывает ребёнка спать.

— Ты ведь чувствуешь? — спросила женщина. — Земля уже держит тебя. Она добрая. Она не торопится. Она просто… знакомится.

Игорь посмотрел вниз. Земля вокруг его ботинок была рыхлой и тёмной, и из неё — тонкими белыми нитями — тянулись корни. Белые, гладкие, живые. Они обвивали его ботинки, поднимались к щиколоткам, и там, где они касались кожи, было тепло.

Он рванулся. Корни не поддались. Он потянулся к пистолету, но рука не слушалась — или слушалась, но медленно, будто двигалась в воде.

— Не торопись, — сказала женщина. — Ты же ещё не сказал «да». А мы не берём без согласия.

— Я не скажу «да»! — крикнул Игорь, и крик его ушёл в стены, и стены поглотили его без эха, без отзвука, будто дом съел звук, как едят конфету — быстро и с удовольствием.

— Все так говорят, — ответила женщина. — Сначала. А потом… потом становится тихо. И спокойно. И не страшно. Потому что страх — это когда ты ещё можешь уйти. А когда не можешь — страх уходит. Остаются только тишина. И мы.

Игорь закрыл глаза. Открыл. Подвал был на месте. Груда была на месте. Женщина была на месте. И корни были на месте — они поднялись до колен, и от них шло тепло, и тепло было хорошим, и от этого хотелось плакать, потому что ничто хорошее не должно так чувствоваться в подвале, полном тел.

«Думай, — приказал он себе. — Думай. Ты следователь. Ты не труп. Ты не урожай. Ты — следователь, и у тебя есть пистолет, есть фонарь, и есть — был — напарник, который не захотел ехать с тобой, потому что сказал: Туда не едут, туда уходят.

Чёрт. Может, он был прав».

Игорь не знал, сколько прошло времени — минуту, час, вечность. Корни поднимались медленно, но не останавливались. Женщина сидела и молчала, и молчание её было разговорчивее любых слов.

А потом — сверху, из кухни — раздался звук. Тихий. Чистый. Детский смех.

Игорь повернул голову. Женщина — тоже. И впервые за всё время на её лице мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Этого не должно быть, — сказала она тихо. — Дети не возвращаются. Дети — первыми.

Смех повторился. Ближе. Над лестницей.

И Игорь вдруг понял: тот, кто смеялся, спускался.

Глава 3. «То, что спускалось»

Смех был неправильным.

Не в том смысле, что детский смех не может звучать в подвале, полном трупов, — это, конечно, тоже было «неправильно», но Игоря к тому моменту уже трудно было удивить банальным абсурдом. Смех был неправильным изнутри, как мелодия, сыгранная на полтона выше, чем нужно: те же ноты, тот же ритм, но что-то смещено, и от этого смещения всё тело говорят «беги», хотя мозг ещё не понимает, от чего именно.

Игорь знал, как смеются дети. Его дочери было семь, когда она умерла, — воспаление лёгких, три дня в реанимации, и последнюю фразу которую она сказала, было: «Пап, а почему доктор такой грустный?» — и Игорь ответил: «Он просто устал», — и это была первая ложь в его жизни, которую он не смог себе простить. Но смех — он помнил смех. Дети смеются коротко, отрывисто, будто им не хватает воздуха от счастья. Этот смех был длинным, тягучим, без пауз на вдох, будто тому, кто смеялся, воздух был не нужен.

Корни на ногах дрогнули. Ослабли? Нет — просто замерли, будто прислушались, как собака, которая услышала шаги за дверью.

— Что это? — спросил Игорь, обращаясь к женщине, но уже зная, что ответ будет хуже вопроса.

Женщина не ответила. Она впервые не выглядела спокойной — её лицо не выражало страх, нет, скорее раздражение, как у повара, у которого тесто поднялось не в той кастрюле. Она медленно встала со стула, и Игорь заметил, что корни, которые держали его, отползли от неё на несколько сантиметров, будто и они не хотели оказаться у неё на пути.

— Оставайся тут, — сказала она, и голос её изменился — стал ниже, глуше, будто из горла шёл не один голос, а два, и второй шептал что-то своё, непереводимое.

— Альтернативы у меня, прямо скажем, нет, — процедил Игорь, глядя на свои ноги, опутанные белыми нитями. — Стою тут, как ёлка на площади. Разве что игрушек не хватает.

Женщина не оценила юмор. Она двинулась к лестнице — медленно, но с уверенностью существа, которое привыкло, что дорога расступается перед ним. Земля под её босыми ногами не чавкала, не проминалась — будто несла её, как вода несёт лодку.

И тут Игорь увидел тени.

Они были на стене — за спиной женщины, — и их было три. Три тени от одного тела. Одна — обычная, повторяла её силуэт. Вторая — длиннее, вытянутая, будто свет падал с двух сторон одновременно. А третья — третья была детской. Маленький силуэт с короткими ручками и круглой головой, и он двигался в противофазе: когда женщина шагала вперёд, детская тень шагала назад, к Игорю.

«Это не её тень, — понял Игорь, и мысль была ледяной, как вода из колодца в январе. — Это чья-то тень, которая к ней привязана. Как привязан ребёнок к матери. Или как привязана жертва к тому, кто её выбрал».

Женщина поднялась по лестнице. Ступеньки больше не скрипели — не потому что она ступала легче, а потому что дом замолчал, будто испугался. Игорь остался один, в подвале, с грудой тел и фонарём, свет которого начал желтеть, как старая фотография.

Корни держали, но не крепко. Не так, как минуту назад. Будто их внимание переключилось — как у собаки, которая держит кость, но слышит, что на кухне уронили колбасу.

Игорь дёрнул правую ногу. Корни скрипнули, как тугая верёвка, но поддались — на сантиметр, на два. Он дёрнул левую. Поддалась лучше. Белые нити тянулись за ботинками, неохотно разжимая объятия, как пальцы спящего, из рук которого вынимают предмет.

«Давай, — подумал он. — Давай, пока они отвлеклись. Ты следователь, ты не удобрение, ты не урожай, и если эти твари думают, что можно похоронить человека в его же собственных ботинках, — они плохо знают московских следователей».

Он рванул обеими ногами одновременно, и корни лопнули с влажным звуком — будто порвали сырое мясо. Боли не было. Было ощущение, как будто из-под кожи вытянули иголки — множество мелких, тонких, которые впивались так мягко, что он их не чувствовал, и только теперь, когда они ушли, почувствовал: сотни крошечных точек на щиколотках, горячих, как укусы, и каждая — с каплей крови.

Игорь не стал рассматривать. Он бросился к лестнице.

Ступеньки скрипели по-другому — не в мелодию, а в крик, каждая нота выше предыдущей, будто лестница кричала на него, ругалась, требовала вернуться. Игорь бежал, не обращая внимания, и когда выскочил в кухню, первое, что он увидел, — была вторая женщина.

Она стояла у плиты. Не та, с перекрёстка, — другая. Постарше, может, под пятьдесят, но лицо — гладкое, без морщин, как у фарфоровой куклы, которую не вынимали из коробки. Она помешивала что-то в кастрюле — не в той, с волосами, а в другой, из чистого белого эмалированного металла, — и помешивала не ложкой.

Палец. Её собственный палец, который она опустила в кипящую жидкость, и палец не варился, не обгорал, а двигался по кругу, медленно и аккуратно, и жидкость булькала и булькала, и цвет у неё был — розовый. Как молочный коктейль с клубникой. Только запах — не клубничный.