Елена К. – Чёрная просека (страница 2)
Прихожая была маленькой и тёмной. На крючке висел мужской плащ — мокрый, будто его только что сняли. На полу — лужица. Игорь посветил фонариком вниз и увидел, что лужица была не от воды. Она была густой и тёмной и тянулась от порога вглубь дома, как дорожка из хлебных крошек, только наоборот — не ведущая куда-то, а уводящая.
«Алиса в Стране чудес, — подумал он. — Только вместо белого кролика — чёрная дорожка. И Страна чудес, судя по запаху, давно протухла».
Гостиная выглядела так, будто жизнь из неё не ушла — а резко замерла, как кадр на паузе. Телевизор выключен, но на экране — отпечаток ладони. Детской, маленькой, испачканной чем-то бурым. На столе — тарелки. Четыре. В одной — недоеденный суп, уже покрытый плесенью. Две — пустые. А четвёртая стояла вверх дном, и под ней, будто приклеенная, лежала фотография.
Игорь перевернул тарелку. На снимке была семья Петровых: отец — крупный, с усами и усталыми глазами, мать — худенькая, с натянутой улыбкой, и трое детей. Мальчик лет десяти, девочка помладше и совсем маленький — года три, не больше. Все смотрели в камеру. Все, кроме маленького. Тот смотрел чуть в сторону, будто заметил что-то за спиной фотографа, и на его лице застыло выражение, которое Игорь видел один раз в жизни — на фотографии из дела о гибели заложников. Не страх. Не удивление.
Узнавание.
«Он что-то увидел, — подумал Игорь. — Кто-то стоял за спиной того, кто снимал. И этот ребёнок узнал того, кто стоял. Или что-то».
Он перевернул фотографию. На обратной стороне — дата: «12 сентября». И почерк, торопливый, неровный:
Игорь почувствовал, как пол под ногами будто стал мягче. Не физически — по ощущению, будто дом начал прогибаться под его весом, как живой организм, который проверяет, насколько тяжёл гость и сколько он сможет переварить.
«Хватит метафор, — одёрнул он себя. — Ты следователь. Ты видел трупы. Ты видел горелые тела, ты видел утопленников, ты видел то, что от людей остаётся после трактора. Просто иди дальше».
Он пошёл дальше.
Коридор был узким и длинным, длиннее, чем мог поместиться в доме таких размеров. Игорь насчитал одиннадцать шагов от гостиной до первой двери, хотя снаружи дом выглядел метров на восемь максимум. Он остановился, посмотрел назад — коридор был обычным. Посмотрел вперёд — он тянулся ещё метров на пять, теряясь в темноте.
«Или я ошибся в размерах, — подумал Игорь, — или дом решил, что ему можно немного подрасти».
Стены коридора были покрыты царапинами. Не теми, что оставляют когти — эти были слишком ровными, слишком осмысленными. Кто-то царапал стену ногтями, но не от отчаяния, а с целью, будто писал. Игорь присветил ближе и увидел: это были слова. Выцарапанные, кривые, но читаемые.
И так — вся стена, от пола до пояса, на протяжении всего коридора. Одна и та же фраза, повторённая сотни раз, будто тот, кто царапал, пытался убедить не кого-то другого, а себя.
Игорь провёл фонариком по противоположной стене и замер.
На ней тоже были царапины. Но другие:
Последнее слово обрывалось — будто тот, кто писал, вдруг перестал писать. Или его заставили.
Первая дверь вела в детскую. Игорь толкнул её и тут же почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее, будто вошёл в воду.
Кровать мальчика была застелена. На подушке лежал рисунок: чёрный круг, а вокруг — маленькие фигурки. Человечки. Руки у них были раскинуты в стороны, как у той тряпичной куклы на заборе. Внутри круга — точка. Или глаз. Или дыра. Игорь не мог понять, и от этой невозможности понять стало хуже, чем от любого понятного ужаса.
Кровать девочки была сдвинута к стене, а на стене — отпечатки ладоней. Маленькие. Десятки. Будто она хваталась за стену снова и снова, будто стена была единственным, что осталось.
Игорь посчитал. Семнадцать ладоней. Все левые — правых не было. Он не сразу понял, почему это страшнее, чем если бы были обе. А потом понял: правой рукой она что-то держала. Всё время. Что-то, от чего не хотела или не могла отпустить.
Он не стал проверять, что именно. Пока не стал.
Третьей кровати не было. Вместо неё — детская манеж-кроватка, перевёрнутая и придвинутая к двери, будто ею забаррикадировались. Снаружи.
«Снаружи, — повторил про себя Игорь. — Кто-то забаррикадировал кроватку снаружи. Не изнутри детской, а снаружи. Кто-то не хотел, чтобы тот, кто в ней был, вышел».
Он подошёл ближе и посветил фонариком под перевёрнутую кроватку. Там, на полу, лежал второй ботинок. Левый. Тоже с динозавром. Тоже мокрый. Но этот — чистый. Ни крови, ни грязи. Будто его аккуратно вымыли и положили.
В рядочек.
Как подношение.
Кухня была последней комнатой на первом этаже, и Игорь почему-то боялся её больше всех остальных. Может быть, потому что кухня — это место, где люди живут. Где готовят, едят, разговаривают, ссорятся, мирятся. Кухня — это сердце дома, и если сердце остановилось, значит, всё остальное — уже потом.
Кастрюля на плите была накрыта крышкой. Игорь не хотел. Он знал, что не хочет. Он знал, что в этом деле бывают моменты, когда лучше не открывать, а записать: «Объект изъят, содержимое направлено на экспертизу». Но ноги уже шли, а рука уже тянулась к крышке, и мозг, тот самый рациональный мозг следователя, который верил в улики, экспертизы и протоколы, кричал: «Не надо! Не надо! Оставь! Уходи!»
Он снял крышку.
В кастрюле, в густой тёмной жиже, плавали волосы. Длинные, светлые — женские. И короткие, тёмные — мужские. И совсем короткие, пуховые — детские. Они были аккуратно срезаны, все, до последнего, и сложены в кастрюле, как в гнезде. Не свалены — сложены. С заботой. С ритуальной точностью, которую невозможно объяснить ни одним из известных Игорю мотивов.
Среди волос лежал зуб. Молочный, с крошечной корневой ножкой. И на нём — бирка. Маленькая, бумажная, на ниточке. На бирке от руки было написано: «Первый».
Игорь поставил крышку обратно. Аккуратно. Закрыл глаза. Открыл. Кастрюля была на месте. Волосы были на месте. Зуб был на месте. Бирка была на месте.
«Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно. Ты следователь. Ты профессионал. Ты сейчас выйдешь, позвонишь в отдел, вызовешь группу и будешь ждать на крыльце, пока не приедут нормальные люди с нормальным оборудованием».
Но тут он заметил дверь в подвал. Она была приоткрыта — совсем чуть-чуть, на толщину пальца. И из неё тянуло тем же сладковатым запахом, только сильнее. Гуще. Будто весь первый этаж был лишь предисловием, а настоящая история — там, внизу.
Игорь посмотрел на телефон. Связи не было. Конечно. Сигнал исчез, как только он вошёл в дом, будто дом его съел. Или попросил отдать добровольно.
«Ты ведь знаешь, что нужно спуститься, — сказал голос в голове. — Ты следователь. Ты не можешь уйти, не спустившись. Ты будешь думать об этом каждую ночь до конца жизни».
— Отлично, — сказал Игорь вслух, и его голос прозвучал чуждо и тонко в этом мёртвом доме. — Просто отлично. Минуту назад я разговаривал с самим собой, а теперь я разговариваю с голосом в голове. Следующий шаг — я начну спорить с домом.
Дом не ответил. Но Игорь готов был поклясться, что стены чуть-чуть сдвинулись. На сантиметр. Может, на два.
Лестница в подвал была деревянной, и каждая ступенька скрипела по-разному — будто у каждой был свой голос, своя нота, и вместе они складывались в мелодию, которую Игорь не хотел узнавать, но узнал. «В траве сидел кузнечик». Детская песенка. Из мультика, который он смотрел в детстве.
Каждая ступенька — нота. Каждая нота — шаг вниз. И с каждым шагом запах становился всё гуще, всё тяжелее, пока не превратился в нечто осязаемое, будто воздух стал ватой, пропитанной чем-то, что не должно существовать в мире живых.
Подвал был больше, чем должен был быть. Гораздо больше. Потолок терялся в темноте, а стены уходили в стороны дальше, чем хватало света фонаря. Пол был земляной, утоптанный, и на нём — следы. Много следов. Босых ног. Маленьких и больших. Они шли от лестницы вглубь, в темноту, и пересекались, и накладывались друг на друга, будто десятки людей ходили здесь кругами, снова и снова, по одному и тому же маршруту.
Игорь шагнул с последней ступеньки и почувствовал, как земля под ногой подалась — мягкая, податливая, как мясо. Он посветил вниз. Земля была тёмной. Не чернозёмной — тёмной от пропитанности. И влажной. И тёплой.
«Нет, — подумал он. — Нет, нет, нет».
Он пошёл по следам. Фонарь дрожал в руке, и тени метались по стенам, как обезумевшие актёры на сцене без зрителей. Следы вели к центру подвала, и там, в свете, который Игорь не хотел включать, но включил, потому что следователи не уходят, не увидев, —
— была яма.
Нет. Не яма.
Груда.
Она была сложена, как поленница: аккуратно, ровно, ряд за рядом. Тела лежали друг на друге, и каждое было завёрнуто в белую ткань — старые простыни, наволочки, занавески, — будто кто-то заботливо укутал каждого, прежде чем положить в общий ряд. Лица были закрыты. Руки сложены на груди. Ноги — ровно, вместе.
Но ткань не могла скрыть очертания. Маленькие — совсем маленькие, детские. Средние — подростковые. Большие — взрослые. И их было много. Десятки. Может — больше. Игорь не считал. Он не мог считать. Его мозг отказался считать, будто защита сработала раньше, чем он успел понять масштаб.