Елена Игнатенкова – Лагерь (страница 5)

С темнотой тайга сменила музыку. Вой ветра в пихтах затих, зато появился другой звук – тихий, регулярный, как поскрипывание снега под чьими-то лапами. Где-то ухнула сова, и этот голос упал в темноту тяжёлым шаром: бум – и стало пусто.

Ночлег устроили под скальным навесом. Они жались к огню теснее, чем нужно было бы просто для тепла. Лёня помешивал котелок и тянул себе под нос:

– «Во поле берёза стояла… Любо-о-о…»

Юрий бросил в него шишкой, не промахнулся.

– Прекрати. Лучше предоставь это Павлу.

Лида звучно чихнула и, улыбнувшись собственной слабости, прошептала:

– Знаете… я всё равно рада, что мы здесь. Даже так.

Павел натянул шапку почти до бровей.

– Потому что «чего дома сидеть», как у Конюхова?

– Нет, – ответила Лида после паузы. – Потому что здесь мы… настоящие.

Снег продолжал падать, укрывая их навес и тропу, и мысли. Где-то в глубине леса треснула ветка – наверное, под тяжестью снега.

ГЛАВА 6. ОБРАТНО

Ночь в тайге ложится не темнотой – плотностью. Словно накидывают сверху большое, мокрое одеяло: не душит, но и не отпускает. Огонь выхватывал из этой плотности лица, края рюкзаков, дым, который сначала тянулся прямо, а потом ломался и распадался на клочья.

Лёня сидел у костра, глядя в котелок так задумчиво, будто пытался превратить воду в вино.

– Я сейчас видел жареную картошечку с грибами, – сказал он тихо и с уважением. – И лучок… прям слышал, как шкворчит. Это уже галлюцинации от голода?

В этот момент Лида чихнула так, что кедровки, дремавшие где-то в ветвях, сорвались с места с коротким возмущённым писком. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла тонкой, как ледяная корка на лужах.

– Будь здорова, птаха, – сказал Юрий и, не добавляя слов, подкинул в огонь полено.

Лида плотнее замоталась в шарф – розовый, нелепый среди серого леса, будто кусочек чужого дома. Лёня кинул на неё свой запасной свитер, не делая из этого подвиг. Просто так, будто так и должно быть.

Александр уже минут десять молча смотрел на темноту за костром. Не на деревья – куда-то между ними.

Утро было хмурым и колючим. Снег, который вчера только пробовал землю на вкус, ночью разошёлся и теперь валил тяжёлыми хлопьями – без спешки, уверенно, как человек, пришедший всерьёз и надолго.

Лида села, и у неё дрогнули плечи. На лбу блестел пот, хотя в воздухе было так холодно, что дыхание превращалось в белый пар.

Павел присел рядом, приложил ладонь к её виску и тут же нахмурился.

– Горячая. Очень.

Марина дёрнула шарф повыше.

– Только не говорите мне, что это «простуда и само пройдёт». Здесь вообще что-нибудь «само» проходит?

– В тайге проходит только тропа, – ответил Юрий. – И то не всегда.

Лёня попытался включить бодрость, как фонарик.

– Ну что, братцы-кролики… пританцовываем или ковыляем?

Шутка повисла и не сработала. Даже он это понял и притих.

Александр развернул карту, прижал её локтем от ветра, сверился с компасом. Сказал ровно, без нажима – но в голосе у него уже была та самая «командная» твердость, которая появляется, когда вариантов меньше, чем хочется.

– До нормального укрытия – минимум два дня. Если снег не усилится, и если мы не начнём блуждать.

Павел потянулся к рюкзаку и достал фляжку.

– Лидок, надо прогреть. Ядрёная настойка – травы, корешки… У меня бабка этим половину деревни поднимала.

Лёня искоса глянул на фляжку:

– Если после этого у неё из ушей пойдёт дым, мы будем считать, что помогло?

Лида послушно глотнула. Поморщилась, зажмурилась и выдохнула – будто проглотила не настойку, а огонь.

– Уф…

– Вот, – удовлетворённо сказал Павел, хотя радости в нём не было. – Сейчас укутать, напоить тёплым. И не дёргать.

Марина осторожно поправила на Лиде одеяло и тихо сказала:

– Ничего, милая, – участливо похлопала ее по плечу Марина, – Зато это зелье всех микробов твоих мигом спалит. Главное, чтобы печень на месте осталась.

Лида улыбнулась – на секунду, и эта секунда всем показалась важной.

Днём они никуда не пошли.

Снег продолжал валить. Лес исчезал на расстоянии тридцати шагов: всё, дальше – молоко, в котором тонут звуки. Ветер то затихал, то внезапно возвращался, и тогда ветви скребли друг о друга, как ножи по кости.

Дежурили по очереди. Павел тихо бренчал на гитаре – без песен, просто перебирал струны, как будто хотел удержать ритм жизни. Марина рассказывала Лиде истории про свою «столичную» жизнь, но отбирала те, где было тепло, а не хвастовство. Лёня варил бульон с таким количеством чеснока и лука, что запах стоял боевой.

– Чтобы ни одна зараза… – бормотал он, помешивая. – Ни одна!

Юрий проверял крепления, сушил вещи у огня, ходил вокруг лагеря короткими кругами – как сторож. Возвращался, молча смотрел на Лиду, потом на Александра.

Александр всё это время будто решал задачу, у которой нет хорошего ответа. Он приседал к Лиде, спрашивал коротко: «Ну как?», получал шепчущие «Нормально…» и уходил к карте. Снова и снова.

К вечеру стало ясно: лучше не становится. Глаза у Лиды потускнели, как стекло, на которое налетела изморось. Жар держался, слабость не отпускала.

Александр поднялся.

– Возвращаемся, – сказал он.

Никто не спорил.

– В деревне печь, крыша, стены. Здесь мы её не вытянем.

Юрий хмыкнул, будто выплюнул что-то горькое:

– Говорил же… место плохое.

Лёня хотел вставить шутку – и не смог. Только крепче затянул на Лиде капюшон и аккуратно подхватил её под руку вместе с Павлом.

Обратный путь оказался короче только потому, что они шли на упрямстве. Снег вдруг стих. Ветер лёг. И эта внезапная тишина пугала сильнее, чем непогода – слишком уж она была похожа на ожидание.

Под ногами хрустел наст. Иногда ломалась сухая ветка – короткий хлопок в пустоте, и сразу казалось, что кто-то ответил.

Деревня вышла из леса внезапно: покосившиеся избы, низкие крыши, окна – тёмные глазницы. И сразу возникло странное ощущение – не «дома сдвинулись», нет. Просто воздух здесь стал другим. Гуще. Как будто тебя оборачивают в мокрый платок.

Марина поёжилась:

– Тут… будто кто-то был.

– И не говори, – отрезал Лёня, но сам посмотрел на окна слишком внимательно.

Александр остановился на околице.

– Ну что, хлопцы, – хмуро оглядываясь, пробормотал Александр. – Добро пожаловать… обратно.

Марина поежилась и плотнее закуталась в шарф.

Юрий пошёл первым. Он смотрел по сторонам тем взглядом, которым смотрят люди, привыкшие видеть в мелочах угрозу. Подойдя к их прежней избе, задержался на пороге, принюхался, будто мог вынюхать изменения.