Елена Игнатенкова – Лагерь (страница 6)

Лиду уложили на самую нескрипучую кровать. Одеяла из сундука оказались тяжёлыми и тёплыми, пахли временем и пылью. Печь долго не хотела разгораться, но Павел упрямо подсовывал щепки и шептал что-то себе под нос – нечто среднее между ругательством и просьбой.

Когда жар наконец пошёл, Лида тихо выдохнула и будто на миг стала легче.

Павел заварил отвар из трав – горький, но ядреный – и напоил её маленькими глотками. Марина осталась рядом, «стеречь сон», как она это назвала, хотя сон у Лиды был рваный и горячий.

Остальные вышли наружу – за дровами и припасами, но на самом деле – чтобы не сидеть рядом с чужой беспомощностью и не чувствовать себя бессильными.

Они разбились на пары.

Лёня первым наткнулся на старое радио – то самое, что тогда шипело и жило своей жизнью. Он поднял его, встряхнул, как больного кота.

– Ну? – сказал он грозно. – Давай, родимое. Скажи хоть что-нибудь.

Радио молчало.

Лёня постучал по корпусу.

– Обиделось?

Шипения не было. Только тишина, в которой слышно собственное дыхание.

Александр ушёл к большому деревянному зданию, похожему на школу – они в прошлый раз до него не дошли. Дверь поддалась с трудом. Внутри пахло сыростью и мышами, но ещё – чем-то бумажным, старым.

На столе, под слоем пыли, лежали тетради. Детский почерк. Ровные строчки, местами сорванные на нерв.

Александр листал медленно. Чем дальше, тем сильнее у него стягивалось лицо.

Там были записи про исчезновения. Про странные болезни, которые начинались будто «от холода внутри». Про ночные кошмары – одинаковые у разных людей. Про свет у воды. Про стук по ночам. Про то, что «нельзя смотреть в окна, когда зовут».

Он закрыл тетрадь и на секунду задержал ладонь на обложке, словно хотел удержать всё это внутри бумаги, не выпускать наружу.

Когда он вышел, снег снова начал сыпать – тихо, без ветра.

Юрий ждал у крыльца, и по его лицу было видно: он тоже что-то нашёл. Или заметил.

– Ну? – спросил Юрий.

Александр не ответил сразу. Поднял тетрадь.

– Похоже, у этого места есть своя история. И она… не про то, как «все жили долго и счастливо».

Лёня вышел следом, держа радио под мышкой.

– А оно, похоже, решило сыграть в молчанку, – сказал он и попытался улыбнуться. – Может, стесняется.

– Забираем, – коротко сказал Александр. – Пусть будет у нас на глазах.

Ночь в деревне не была похожа на ночь в лесу. В лесу темнота обманчивая: ты видишь огонь – и всё остальное исчезает. Здесь темнота была с дырками – окнами, дверными проёмами, щелями, и казалось, что из каждой щели кто-то может смотреть.

Радио поставили у стены. Оно сначала молчало, а потом – в самый неподходящий момент – дёрнулось коротким скрипом, как если бы внутри кто-то провёл ногтем по стеклу.

Марина вздрогнула и натянула спальник выше подбородка.

Радио снова выдало тихий, почти человеческий хрип. Потом – обрывок шума. И тишину.

За окном, со стороны амбара, что-то скрипнуло – один раз, будто проверили петлю. Потом – ещё. Так, как открывают дверь, стараясь не шуметь.

Юрий сел, положил ладонь на нож.

Александр поднялся без звука и подошёл к окну, но не прижался лбом к стеклу, как делают те, кто хочет «убедиться». Он остановился в полуметре – словно знал правило: близко нельзя.

Лида в бреду что-то прошептала. Слова не разобрать, но в них был ритм – будто она повторяла чужую фразу, услышанную давно.

Марина, не выдержав, выдохнула:

– Может… зря мы вернулись?

Лёня ответил не сразу и тише обычного.

– Гони мысли дурные, Марусь.

Он попытался сказать это легко, как раньше.

ГЛАВА 7. ДВА ДНЯ

На следующий день Лиде и правда стало чуть легче – жар отступил, оставив после себя вязкую слабость. Она могла сидеть, пить горячее, даже улыбаться, но улыбка держалась недолго: словно мышцы помнили болезнь и не доверяли облегчению.

Александр не стал тешить себя надеждами.

– Чем дольше здесь стоим, тем меньше я понимаю правила, – сказал он утром, когда Марина поправляла Лиде одеяло.

Юрий только кивнул. Его молчание было угрюмым подтверждением: он эти «правила» не собирался изучать.

Лёня, чтобы не давать словам зазвенеть слишком страшно, деловито полез в рюкзак.

– Отлично. Значит, у нас план: дожить, доползти, не сойти с ума и не вступить в местный кружок «Юный призрак». Там взносы неподъёмные.

Марина фыркнула, но взгляд у неё остался тревожным.

К ночи деревня будто собрала остатки силы и решила показать, кто здесь главный.

Радио, которое вчера лишь кротко шипело, ожило внезапно – не как вещь, а как характер. Оно хрипнуло, потом выдало протяжный вой, от которого по коже пошли мурашки. Шум был такой, что согнал напуганных кедровок с деревьев.

Лёня уселся ближе, постучал по корпусу.

– Ты давай без творчества, ладно? Нам и без концерта хватает впечатлений.

Радио ответило странными воющими звуками, от которых у Лёни волосы встали дыбом даже на лысине (которой, конечно же, у него не было).

– Да зашвырните вы его на ёлку, наконец! – сорвалась Марина. – У меня сейчас голова лопнет!

Александр накрыл радио курткой, как накрывают попугая, который слишком громко кричит. На секунду стало тише. Потом шум пробился сквозь ткань и пополз по комнате снова – настойчивый, живой.

Но затем начались шорохи.

Сначала – мелочь, почти бытовое: будто мышь в стене. Потом – другое: тяжёлое, осторожное, уже не в избе, а снаружи. Будто кто-то ходит вокруг, выбирает, где подойти ближе, и проверяет дом на слабину.

Марина вцепилась в край спальника.

– Может, ветер? – тихо сказала Лида, сама не веря.

Юрий не ответил сразу. Он взял нож – не демонстративно, без геройства. Просто как человек, который не хочет остаться без последнего аргумента.

– Ветер так не царапается, – произнёс он.

Сквозь стену пришёл звук – короткий, скребущий, как ноготь по дереву. Потом ещё. И снова.

Стук в окно был тихим и очень вежливым. От этого – хуже всего. Не удар, а ровное «тук-тук», как будто снаружи стоял человек, который уверен, что ему откроют.

Александр поднялся.

– Кто там? – спросил он, и голос его прозвучал чужим даже для него самого.

Ответа не было.

Стук повторился. Потом ещё раз – с паузой, будто кто-то слушал, как внутри дышат.