Елена Игнатенкова – Лагерь (страница 4)

– Вы слышали? Стук… как будто топором по дереву.

– Это мои зубы, – Лёня лязгнул челюстью. – Предлагаю ускориться, пока они не выпали.

Где-то в глубине деревни, за избами, стукнуло. Один раз. Потом ещё. С паузой, будто кто-то выбирал ритм.

Павел сглотнул:

– Не похоже на дятла.

Юрий молча ускорил шаг, и в этом молчании было больше команды, чем в любом приказе.

Позади оставалась баня – потухшая, осиротевшая, с запахом берёзы и отпечатком ладони на стене, который теперь казался не пятном, а подписью.

А на берегу – там, где сидела женщина, – лежала свежая ветка рябины так, будто её только что выронили из рук.

Ужин Лёня назвал «праздничным», и слово оказалось к месту – не потому, что было весело, а потому что они все вдруг начали ценить любое «нормально». Он достал пирог, удивительно похожий на медовик.

Марина вытянула ноги и впервые за день улыбнулась без натуги:

– Так хорошо… После баньки, да плотного ужина. Будто и нет в мире больше ничего.

Павел, аккуратно, почти деликатно, предложил:

– Может, завтра ещё раз попробовать пошурудить то старое радио?

– Надо выдвигаться, раз решили, – ответил Александр. Сказал спокойно, но его взгляд то и дело уходил к окну, как будто там могли стоять слова.

Лида протёрла ладонью запылённое стекло – и ахнула.

– Смотрите… На озере.

Все ринулись к окну.

В тумане, в отблеске лунного света, у берега качалась плоскодонка – утлая, тихая, будто ждала пассажиров. Словно она просто появилась на том месте, где её не было.

Лёня медленно потёр ладони:

– Гребём, пока нам ещё чего не подкинули.

Юрий посмотрел на лодку так, словно пытался вспомнить, видел ли он её когда-нибудь вообще.

– Лодка сама не возвращается, – произнёс он наконец. – Её возвращают.

Александр не стал спорить с очевидным. Он только коротко сказал:

– Уходим на рассвете. Без разговоров.

Утром они ушли. Вещи собрали быстро, словно боялись, что, если задержатся, им предложат остаться навсегда.

Лёня на прощание крикнул в пустые окна:

– Сдавайте квартиры, пока не развалились!

Тайга проводила их шёпотом кедров. Озеро вздохнуло рябью. А в опустевшей деревне хлопнула незапертая дверь амбара.

ГЛАВА 5. ДОРОГА, КОТОРУЮ ВЫБРАЛ ЛЕС

Тайга встретила их стеной мокрого ветра. Дождь, не успев падать, превращался в колючую изморось и лип к лицу, к ресницам, к ремням рюкзаков. Воздух стоял натянутым – звенящим, как струна, которую вот-вот сорвёт. Деревья горбились под тяжестью веток и выглядели так, будто провожали их взглядами: молча, недобро, без права на ответ.

Александр поправил лямку рюкзака:

– Ну что, романтики. Теперь понятно, почему тут никто не задержался. Даже погода… с характером.

Лёня шлёпнул ногой по луже и окатил Павла холодной грязью.

– Я уже совсем не удивляюсь переменчивости погоды! Ну можно ж хоть прогноз нам предоставить…

Лида, кутаясь в плащ, подняла лицо к небу. Об рукав стукнули первые градинки – тяжёлые, мокрые.

– Как в детстве… Первый снег всегда был будто… письмом.

– Письмом от Деда Мороза? – пробормотал Павел, спотыкаясь о корень.

Юрий поймал его за лямку, дёрнул назад – коротко, без слов, будто подтянул к себе не человека, а шатающийся груз.

Град дробил по капюшонам. Ветер выл в кронах и раскачивал сосны так, словно наверху кто-то играл в тяжёлую игру – и правила там были нечеловеческие. Где-то каркнула ворона: звук – как скрип ржавых ворот, которые давно не открывали, но кто-то всё равно тянет.

Под ногами хлюпала глина – липкая, тянущаяся, как тесто, и от этого сравнения у Лиды вдруг всплыло: бабушкины руки, деревянная миска, тёплый дом. Мысль оказалась настолько не к месту, что стало обидно.

– Помните, как в прошлый раз нас градом накрыло? – Марина шла осторожно, цепляясь за ветви. – Лёня варил суп, а мы пели гимны солнцу.

– А солнце, сволочь, вышло через три дня, – отозвался Лёня. – Зато суп получился отменный!

Юрий, продираясь сквозь чащу, ворчал, будто разговаривал с лесом на равных:

– В мои годы такую погоду только на печке пережидать. С самоваром. И чтоб сказки.

– Дык не вопрос, – радушно подхватил Павел. – Какие предпочитаете? Про волка-сантехника? Или про лося, который открыл шиномонтаж?

– Осторожно, – буркнул Юрий. – Тут корни как ледяные горки.

К полудню град сдался снегу. Не лёгкому, а мокрому и тяжёлому, будто небо вытряхивали из перины. Тропа исчезала. Лёня, шедший первым, вдруг провалился по колено в промоину и ругнулся так, что даже ворона где-то вдали замолчала.

– Эй, тайга, я на ледяные купели не подписывался!

Юрий вытащил его за шиворот – резко, почти сердито.

– Молчи. А то услышат – и подкинут ещё неделю радостей.

Привал устроили под елью-великаном. Она стояла над ними, как крыша – чужая, но надёжная на вид. Павел развёл огонь и щедро сыпанул сухих шишек из рюкзака. Пламя сперва кашляло дымом, потом наконец приняло дар и зажило – с треском, с маленькой злостью.

– В прошлом году я в такую погоду травы собирал, – сказал Павел, подставляя ладони теплу. – Замёрз как пингвин, зато нашёл редкий мох. Пациентов своих потом им от кашля лечил.

– Нашёл мох… – протянул Лёня. – А я в это время чиновников в ресторане кормил. Один требовал «ласточкины гнёзда» с клюквой, будто это блины.

Лида рисовала в блокноте заиндевевшие ветки. Пальцы не слушались – карандаш дрожал, линии выходили ломаными, как их путь.

– Я почему-то думала… – сказала она тихо. – Что походы – это чай с малиной у костра. И тишина.

Марина вытянула ноги ближе к огню.

– Тишина есть. Если не считать, как Лёня зубами стучит.

Лёня демонстративно сжал челюсти.

– Это не я. Это мой внутренний кастаньет. Согревает искусством.

Огонь согрел лица, и на минуту стало похоже, что всё нормально. Именно это и пугало: нормальность здесь держалась слишком тонко, как бумага над водой.

К вечеру снег плотно укутал лес, и тропа исчезла совсем. Александр сверялся с компасом и мрачнел.

– Держим курс на восток. Если, конечно, компас не врёт, как карты.

– А если дурит? – спросила Лида.

Александр улыбнулся – коротко, для них, чтобы не расползлись.

– Тогда назовём озеро в честь Лиды и останемся тут жить. С призраками и вареньем.