Елена Игнатенкова – Лагерь (страница 3)

– Подъём! Сегодня много дел.

Он отодвинул ногой Павлов рюкзак, будто ставил точку.

Лида, мотыльком в коконе из одеял, высунула руку на холод и нащупала блокнот.

– Я записала сон… – голос у неё ещё плыл. – Озеро подарило мне ракушку. А внутри был ключ… от амбара.

Павел, зевая, вытряхнул из ботинка паука размером с грецкий орех.

– Значит, сегодня найдём сокровища.

Марина, уже расчёсывающая волосы перед обломком зеркала на стене, фыркнула:

– Если сокровище – это сало, которое просит его похоронить, или варенье с выросшей в нём фауной, то и даром не нужно.

Тайга обступила деревню плотной зеленью – как будто нарочно принарядилась: сосны щеголяли изумрудными шапками, берёзы шептались листвой, словно что-то обсуждали. Озеро лежало чёрным стеклом между холмов – неподвижное, чужое.

Павел выглянул в окно и потянулся:

– Красота-то какая… Лепота! Жаль, тут жить нельзя.

– Почему же нельзя? – Лёня запихивал в рюкзак ржавые консервы так уверенно, словно они были золотыми слитками. – Представляешь: открываешь утром дверь, а тебе олень на рогах газету подаёт. «Свежие сплетни прямо из лесу!»

Лида уже держала в руках листок со списком и говорила тем тоном, который не терпит возражений даже в заброшенной деревне:

– Мука – есть. Мёд – есть. Сало-мумия – выбросить. Варенье с угрозами… оставить как сувенир.

Юрий поднял жестяную коробку:

– Патроны?

– Возьмём, – Александр подмигнул. – Вдруг по дороге встретим того, кто окурки курит.

Лёня, распутывая спальник, вдруг застыл:

– Клянусь, у меня было ещё три пары целых носков!

Павел, не глядя, швырнул ему свою пару:

– Полтергейст с фетишем на чулочные изделия. Держи, носочный магнат.

– А мой блокнот с зарисовками? – Лида подняла голову. – Кто брал?

– Полтергейст-искусствовед, – Павел поставил котелок на огонь. – Ищет таланты для загробной выставки.

Блокнот нашёлся под скамьёй – открытый на рисунке дома и силуэта у окна. Лида машинально перекрестилась.

Баня стояла на отшибе, будто стыдилась собственного развала: стены во мху, крыша с дырой, в которую упрямо лезла берёзовая ветка – как палец, проверяющий, живы ли внутри.

Юрий, заглянув в топку, хмыкнул:

– Дрова сырые. Поддувало забито сажей… Идеально. Будем топить, как в старину: с молитвой и матом.

Лёня принёс охапку поленьев и язвительно сообщил в пустоту:

– Если баня развалится, нас похоронят под табличкой: «Погибли во имя чистоты».

– Тише, – Павел вязал веники и подмигнул. – А то местные любители пара не оценят наш порыв.

Когда печь наконец взяла жар, баня будто вспомнила, что когда-то была живой. Дым пополз из залатанных щелей, пар густо сел в воздух – молоком, которое не выпить. Доски застонали, и в этом стоне было что-то слишком похожее на человеческий вздох.

Александр устроился на верхней полке, вытер лоб и неожиданно мягко сказал:

– Как в детстве у деда…

– Только он не пугал тебя историями про банников, – вставил Лёня и хлопнул веником по лавке. – Смотрите.

На стене, на уровне плеча, темнел отпечаток маленькой ладошки – грязный, будто кто-то припечатал и оставил знак: «Я тут был».

Марина распустила волосы, но голос у неё стал суше:

– Божечки… что ж в этой деревне творилось?

– Хватит страху нагонять, – сказала Лида, хотя сама придвинулась к тёплой стенке, как к щиту. – У бабушки в деревне я тоже любила баню. Она говорила, что пар смывает не только грязь, но и дурные мысли.

– Дурные мысли мы сейчас и смоем, – Юрий плеснул на камни, и пар ударил в лицо так, что глаза защипало.

Он вдруг усмехнулся:

– А я однажды зимой в такой же бане медведя отогревал.

– Что?! – хором.

– Шучу, – спокойно ответил Юрий, а взгляд отвел к двери. – Хотя следы у порога были… с огромный лапоть.

Павел поддал ещё и, перекрывая странную паузу, начал свою историю:

– Когда меня отец впервые в баню взял… Я выбежал в сугроб, а он орёт: «Эй, ты не закаляешься – ты балуешься!»

– А мой дед, – Лёня растянулся на лавке, – парился с самогоном. Говорил: после третьей стопки начинает видеть домовых. Однажды даже…

– Достаточно! – Марина прикрыла лицо веником. – И так жутко.

Снаружи, в тишине, что-то коротко щёлкнуло – не то сучок, не то дверная доска.

Павел первым вскочил:

– Всё, хватит воспоминаний. На озеро!

Они вылетели на воздух – и он показался слишком чистым, слишком холодным.

К озеру они бежали, смеясь – почти по-настоящему, почти как раньше. Вода встретила ледяными объятиями.

– Батюшки… будто в Северно-Ледовитое нырнул! – заорал Павел, заходя по грудь.

– Зато чисто! – Лёня плыл на спине, разгребая звёзды, отражённые на воде. – Эй, облако! Ты как из моего детства – тоже похож на пряник!

Лида нырнула и задержалась под водой дольше, чем нужно. Там было тихо и спокойно: ни печи, ни следов, ни голосов в стенах – только тяжёлая холодная темнота. Когда она всплыла, воздух ударил в лёгкие, и она замерла.

На противоположном берегу, в сизой дымке, сидела женщина в платке – неясная, будто сотканная из тумана. Сидела неподвижно, как часть пейзажа, и смотрела.

Лида попыталась вдохнуть ещё раз.

– Человек… – вырвалось у неё.

– Где? – Лёня повернулся, подняв брызги.

Она моргнула – и берег оказался пуст. Только рябь бежала по воде, как будто кто-то только что нырнул и ушёл под поверхность.

– Русалка? – фыркнул Лёня, но шутка прозвучала натянуто.

Лида обернулась к деревне – и в окне самой дальней избы мелькнул свет, будто кто-то чиркнул спичкой и тут же спрятал ладонью.

Юрий вылез из воды:

– Хватит. Завтра уходим – и пусть здешние тени сами друг друга пугают.

Когда они шли обратно, Марина вдруг остановилась: