Елена Хромова – ДНК-драма. Голос земли (страница 2)

Я возвращаюсь на кухню. В воздухе уже стоит запах гари. Каша убежала, перелилась через край и начала пригорать. Внутри вспыхивает резкое раздражение. Я снова что-то упустила, снова отвлеклась, опять всё сделала криво. Я знаю, что муж потом спросит, чем пахнет. Что его раздражает этот запах. Что он всегда сравнивает меня со своей матерью, у которой всё получалось аккуратно и правильно. Даже когда он молчит, его взгляд всё равно сравнивает, отвращение ко мне, ощущается без слов.

Я снимаю верхний слой каши и перекладываю его в тарелку ребёнка, добавляю масло, ложку джема, делаю вид, что так и было задумано. Остатки заливаю водой из-под крана и отправляю в раковину, поверх той же шаткой башни из посуды.

Я беру тарелку и иду в комнату. Экран светится, в мультике кто-то весело говорит. Я подношу тарелку ближе, и он сразу отворачивается. Ложка замирает в воздухе. Я смотрю на его затылок, на это маленькое упрямое движение, и внутри что-то отпускает. Я говорю спокойно, почти равнодушно. Прекрасно… Разворачиваюсь и иду обратно на кухню.

Каша одним тяжёлым комком летит в мусорное ведро. Глухой звук. Тарелка летит в раковину, к кастрюле, которая уже там, в мутной воде, ждёт своей очереди. Внутри возникает странное облегчение. Он и не собирался есть эту кашу. Она пахла пригоревшим даже под джемом и маслом. Сил уговаривать, подсовывать, менять больше нет. Он смотрит мультик. Этого достаточно.

Я ставлю чайник. Пока вода нагревается, я возвращаюсь к объедкам, которые дети оставили после завтрака. Собираю прямо в ладони куски хлеба, сыра, недоеденный бутерброд с ветчиной и ем быстро, жадно, будто пытаюсь чем-то заполнить эту дыру внутри. Крошки падают на пол, я даже не смотрю вниз. Наливаю себе крепкий кофе и запиваю им все, обжигая язык и пальцы.

На верхней полке кухонного шкафа лежит блистер, наполненный белыми, как известь, таблетками. Он сразу бросается в глаза. Я смотрю на него дольше, чем нужно. В этом маленьком блистере помещается весь мой провал, который теперь можно держать двумя пальцами. Взгляд задерживается ещё на мгновение и уходит к окну, где за стеклом качается ветка дерева, трепещут листья на ветру. Высоко в небе вдали пролетает самолёт. Маленькая точка среди бескрайнего неба, которая будто пришла из прошлого, чтобы подмигнуть мне.

Я иду в ванную. Дверь не закрываю. Включаю воду, чтобы сначала прополоскать белье, лежащее в ванне. Пока руки бездумно работают, поднимая и опуская в разы потяжелевшую ткань, мое время тает. Пар поднимается вверх, воздух насыщается влагой. Наконец, загрузив белье в стиральную машину, я сама встаю под струи воды. Они бьют по телу — жестко, почти болезненно, по плечам, по спине, по животу, исчерченному багровыми и белыми растяжками. Вода хлещет и стекает, а я стою и чувствую только это. Горячая вода на секунду собирает меня воедино, возвращает хоть какие-то границы.

Когда я выхожу, зеркало в ванной запотело. Я протираю его ладонью и вижу свое отражение. На меня смотрит уставшее лицо с опущенными уголками рта и тяжёлым взглядом. На лбу глубокие морщины, кожа запомнила это напряжение и больше его не отпускает. Это не возраст. Не годы. Это напряжённое существование рядом с тем, от чего нельзя расслабиться.

Мой взгляд скользит ниже. Тяжелая, обвисшая после кормлений грудь больше не держится, она просто свисает. Взгляд опускается на живот. Сверху нависает складка, тяжелая, чужая. Я нажимаю на нее пальцем и почти ничего не чувствую. Под ней прячется шрам. Это место резали трижды, и оно срослось в один широкий след, неровный, перекошенный, как плохо зашитая рана.

Я наблюдаю в зеркало, как лишний вес висит на мне мёртвым грузом. Плюс двадцать килограммов, которые стали частью конструкции. Этот вес больше никуда не уйдёт. Сколько бы усилий я ни прикладывала, сколько бы раз ни начинала сначала, тело уже выбрало этот формат. Я смотрю на него и чувствую, как подкатывает отвращение. Как вообще можно хотеть это тело. Как можно быть его обладателем.

Это тело сдавалось в аренду три раза. Внутри него выстраивалась новая жизнь, несколько раз подряд, без перерывов и полного восстановления. Как будто кто-то пришёл, взял всё, что было нужно, и ушёл, оставив следы. Три раза оно перестраивало сосудистую сеть, отращивало новые капилляры, утолщало матку, меняло внутри давление, гормоны и дыхание. Это тело отдавало кальций, белок, железо, вытягивало из себя всё, что могло, чтобы кто-то внутри рос, делился и смог полноценно формироваться.

Три грёбаных раза мой живот резали. По живому. Скальпель входил глубже и глубже. Его раскрывали, доставали из него жизнь, а потом снова сшивали, оставляя рубец. Шрам за шрамом. Слои соединяли, но целостность уже никогда не возвращалась в прежнем виде. Тело запоминало каждое вмешательство. Оно училось жить с этим дальше, как будто ничего особенного не произошло, но и отпечаток прошлого не забудешь.

А вдруг дело вообще не в детях. Вдруг дело во мне. В том, что я приложила слишком мало усилий, чтобы вернуть тело, вернуть форму и вернуть себя. Вдруг я оказалась слабее, чем думала. Вдруг я сдалась раньше, чем нужно было. Я выбрала раствориться, потому что это оказалось проще, чем бороться. Вдруг я позволила этому состоянию закрепиться и стать нормой.

И в этот момент всё резко обрывается. Из комнаты доносится громкий крик, рвущий тишину. Мультик закончился, и он остался один на один с собой. Его плач мгновенно заполняет пространство, вырывает меня из этого внутреннего провала.

Я вздрагиваю, хватаю полотенце и на ходу заворачиваюсь в него. Кожа еще горячая после душа, с мокрых волос по спине стекают капли. Я иду к нему быстро, почти бегом. Этот звук нельзя игнорировать. Он всегда сильнее любых мыслей. Я вхожу в комнату, он сидит, всхлипывает, протягивает ко мне руки. День продолжается. И тело снова нужно целиком. Я с тобой, малыш, я никому тебя не отдам.

***

Квартира постепенно наполняется людьми. Сначала появляется один. Заходит молча, забрасывает вещи, бросает рюкзак на пол, проходит в комнату и с глухим хлопком закрывает за собой дверь. Потом приходит второй, та же траектория: коридор, пол, дверь. Звук один и тот же, как отработанное движение. Я спрашиваю, как прошел день, ответа нет. Я спрашиваю, будут ли они есть, в ответ — пожатие плечами. Я спрашиваю, пойдут ли они гулять, никто не поднимает головы.

Раньше мы гуляли. Утром или вечером. Всей семьей. Шли вместе, толкали коляску, обсуждали забавные мелочи. Теперь прогулок нет. Они расходятся по своим комнатам и остаются там. В полумраке до самой темноты тихо светятся их экраны, и только редкое движение пальцев по стеклу выдает, что они еще здесь. Я смотрю на это и ничего не делаю. У меня нет сил куда-то тянуть всех, что-то придумывать, заставлять.

Он скоро придет.

Мое тело сжимается. Его стягивают изнутри, сворачивая в плотный болезненный комок. Я знаю, что будет дальше. Он войдет, остановится на пороге и медленно проведет взглядом сначала по кухне. Потом по детям и по этой застойной тишине, в которой каждый сам по себе. В его холодном взгляде уже собрано все, что покажется ему неправильным. Даже если он ничего не скажет, это недовольство останется между стен, осядет в воздухе и ляжет на меня.

Раньше я уходила из квартиры. Тянула время, растворяясь в прогулках. Задерживалась где угодно, лишь бы не возвращаться к тому моменту, когда он входит. Я пряталась за делами, запиралась в комнате под предлогом работы, цеплялась за любые поводы. Сейчас уйти невозможно. Клетка захлопнулась, и воздуха в ней почти не осталось.

Мы давно перестали разговаривать. Это произошло тихо, без ссор и хлопанья дверьми. Наше общение свелось к сухим бытовым фразам. Что купить. Кто заберёт. Кто куда поедет. Даже эти слова даются с трудом. Мы спим в разных кроватях, и чувство вины с моей стороны угасло.

Я давно уверена, что у него кто-то есть. У меня нет ревности, боли или желания что-то выяснять. Скорее, появляется спокойствие. Пусть будет так. Главное, чтобы меня оставили в покое. Главное, чтобы тело, давно утратившее чувственность, больше не использовали. Я — тело, которым пользуются, пока оно работает. Тело, которое однажды просто спишут.

Из детской доносятся крики и возня. Старший и средний подрались из-за пустяка. Я остаюсь на месте и жду, пока они сами разберутся. Крики становятся громче, кто-то бьёт ногой в стену.

Я вхожу и ору. Ору так, что срывается голос, и говорю старшему такое, что нельзя говорить своему ребёнку. Он смотрит на меня снизу-вверх, как на чужую тетку в подъезде. Потом отворачивается и закрывает за собой дверь.

Мне становится легче. В этом доме ору только я, после стольких лет объяснений правил и попыток договориться с ними. Муж никогда не выходит из своей комнаты. Что бы там ни происходило.

Я сижу на кухне и ем что-то холодное и безвкусное, глядя в одну точку. Младший наконец уснул, он долго маялся, цеплялся за меня и плакал. Я давно ждала тишины. И именно в этот момент возвращается муж, громко хлопая дверью, с телефоном в руке, и с порога продолжает говорить о бизнесе. Моя тишина рассыпается вдребезги.

Жгучая злость поднимается мгновенно, и я даже не успеваю буркнуть «можно потише», как срываюсь и бегу к ребенку, который плачет. Он ворвался и забрал мою тишину, вырвал ее из рук. Я беру ребенка, успокаиваю его и вдруг вспоминаю, что когда-то была другой. Когда-то любила своего мужа, верила в него и жила с ощущением смысла. Сейчас я на дне, и самое страшное здесь — это понимание, что у этого дна нет границ. Это состояние кажется до боли знакомым. Я уже видела это раньше, в детстве. Тогда мне казалось, что со мной такого точно не случится. Я сделаю всё, чтобы этого не произошло.