Елена Хромова – ДНК-драма. Голос земли (страница 1)
Елена Хромова
ДНК-драма. Голос земли
Аннотация
Мы можем помнить то, что пережили сами. События нашей жизни, людей и моменты, которые оставили в ней след. Но воспоминания могут переплетаться с нашими мечтами, страхами и тревогами. А иногда память выходит за пределы личного опыта и касается того, что хранится в коллективном бессознательном поколений.
«ДНК-драма» — это история женщины, которая через память рода и собственные страхи сталкивается с тем, что скрыто глубже её личной истории. Ей предстоит пройти через опыт, который заставляет по-новому взглянуть на себя в поисках собственного голоса.
Благодарность
Я благодарна своему отцу и мужу за отсутствие опоры. За пустоту, к которой я перестала тянуться. Там, где никто не держал, я встала сама. Так появился мой голос. И моя идентичность.
Дисклеймер
Эта книга представляет собой личное исследование автора, основанное на наблюдениях, жизненном опыте и профессиональных размышлениях.
Все описанные персонажи, события и обстоятельства являются художественным обобщением. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, являются случайными.
В книге встречаются сцены, затрагивающие темы рождения, смерти, травматического опыта, эмоционального насилия и сложных человеческих отношений. Некоторые эпизоды основаны на исторических и культурных мотивах и используются как часть художественного исследования природы человека и памяти поколений.
Автор не ставит целью дать правовую или медицинскую оценку поступкам кого-либо, а лишь описывает субъективное восприятие происходившего с целью анализа психологических, социальных и биологических механизмов человеческого поведения.
Книга не направлена на дискредитацию конкретных лиц или организаций и не содержит утверждений, которые могут рассматриваться как факты.
Автор оставляет за собой право на художественную интерпретацию событий как часть творческого и исследовательского процесса.
Пролог. Точка распада
Я открываю глаза и сразу понимаю, что утро уже наступило. Что оно наступило без моего согласия. Что день стоит где-то рядом и ждёт, когда я поднимусь и признаю его. Свет проникает сквозь веки даже тогда, когда я их снова закрываю.
Черт… Снова утро. Снова день. Еще один день, который нужно прожить, пронести, вытерпеть, распределить по часам и обязанностям. Внутри меня уже нет ни пространства, ни запаса.
Я лежу, стараясь не шевелиться, как зверёк, притворившийся мертвым. Любое движение может меня выдать. Если я пошевелюсь, он проснется, и тогда день начнется окончательно. Без шансов на отсрочку. Я дышу неглубоко, делаю дыхание настолько незаметным, что даже сама перестаю его ощущать.
Где-то на кухне уже слышны голоса. Громкий разговор, чей-то смех и быстрые фразы, которые перебивают друг друга. Резкое звяканье посуды. Это столкновение чашек или что-то опять разбили? Кто-то ругается вполголоса. Я всё это слышу и замираю ещё сильнее, как будто могу исчезнуть между одеялом и матрасом. Я не хочу вставать. Я не хочу выходить туда и слушать претензии, участвовать в поиске вещей, объяснять, где что лежит и почему еда не такая вкусная.
Тело даёт о себе знать липкостью. Простыня подо мной мокрая и холодная, ткань прилипает к коже, и я сразу понимаю, что это не пот. Запах появляется чуть позже, сначала как смутный фон, потом как отчетливый факт. Резкий, сладковато-кислый, детский. Он ночью снял подгузник. Моя майка мокрая, штаны тяжелые и пропитанные. Простыня промокла насквозь, как и одеяло, даже подушка влажная на ощупь. Ночь пропитала все вокруг.
Я лежу в этом и не поднимаюсь. Во мне нет отвращения и потребности срочно всё смыть. Есть только одно желание. Не двигаться. Пусть так. Пусть я полежу еще немного, лишь бы никто меня не трогал, не звал, не требовал, лишь бы я не была нужена прямо сейчас.
Он начинает шевелиться. Не открывая глаз, спиной, кожей, всей поверхностью тела. Движения беспокойные, рваные. Нос заложен, дыхание тяжелое, вырывается сквозь приоткрытые губы. Я еще не прикоснулась к нему, но уже знаю, что он горячий. Значит, в сад не пойдем. Значит, мы снова будем здесь. Неделю точно. Он прижимается ко мне, и я уже вижу все, что нас ждет: сиропы, градусник, плач, капризы и редкие короткие промежутки тишины, в которые все равно нельзя расслабиться.
Внутри становится тесно. Мне некуда выйти. Я же сама этого хотела. Я сама выбрала декрет. Я помню ту точку, когда мне стало тяжело с людьми, когда разговоры начали утомлять, а чужие ожидания превратились в груз. Мне хотелось сделать длительную паузу и выйти из постоянного контакта с людьми. Декрет показался самым логичным и безопасным решением. Я шла к этому. Я радовалась. Я говорила себе, что это моё предназначение.
Голоса постепенно стихают. Слышно, как закрывается дверь. Они ушли. Я поднимаюсь медленно, стараясь не разбудить его окончательно. Он сразу тянется ко мне рукой во сне, ищет тепло, но через несколько секунд снова затихает. Я осторожно перекладываю его на край кровати, достаю из шкафа другое одеяло и укрываю. Потом стягиваю простыню, снимаю наволочки, пододеяльник, снимаю с себя одежду и складываю всё вместе. Куча получается большая, бесформенная, пахнущая.
Я тащу эту кучу в ванную. Она тянет руки вниз, оставляет на коже влажный холод. Открываю стиральную машинку и сразу вижу вчерашние вещи, которые так и не были развешаны. Они закисли, напитались влагой и временем. Это значит, что всё придётся перестирывать, всё без исключения. Мои глаза закрываются на секунду из-за этой глухой вины, которой даже не нужны объяснения.
Я заполняю ванну бельём. Всё вместе. Ночное, вчерашнее, мокрое, пропахшее. Ванная быстро превращается в беспорядок. Я укладываю своё тело на эту кучу, и мне становится спокойно. Не нужно быть аккуратной. Не нужно делать красиво. Я не боюсь, что сейчас откроется дверь и в неё зайдёт свекровь, посмотрит, оценит, начнёт причитать. После нашей ссоры она вычеркнула меня и детей. И в этом бардаке, в этой куче грязного белья, я чувствую почти удовольствие. Я могу не соответствовать. Могу не держать фасад. Могу быть небрежной и отвратительной.
Он появляется в дверях и плачет, отнимая у меня секунды удовольствия. Говорит, что у него болит головка. Я беру его на руки, и он сразу кажется тяжёлым и горячим. Жар проникает в мою кожу. Волосы мокрые от пота, он утыкается мне в шею и всхлипывает, цепляясь за меня всем телом.
Иногда мне кажется, что всё могло сложиться иначе. В свои сорок я могла бы быть кем-то другим. Просыпаться в чистой постели. Принимать душ в тишине. Не спеша выбирать одежду. Надевать белоснежную рубашку, хрустящую, свежую, без пятен и посторонних запахов. Выходить из дома и идти в офис. Пить кофе три раза за утро и разговаривать со взрослыми людьми.
Мы идём на кухню. После завтрака старшие оставили на столе беспорядок. Среди тарелок валяются куски сыра, разломанный хлеб, недоеденный бутерброд с ветчиной. Крошки рассыпаны по полу, под столом скомканные салфетки. В раковине громоздится гора грязной посуды, а осколки разбитой чашки уже лежат в мусорном ведре. Холодильник приоткрыт, внутри горит свет и стоят несколько случайных упаковок, которые ничего не решают. Значит, снова нужно идти в магазин и готовить. Прямо сейчас.
Я беру градусник. Руки делают всё сами. Они уже знают этот порядок лучше меня. Цифры загораются, мигают и замирают. Тридцать восемь и шесть. Нужно сбивать. Я тянусь за сиропом, беру мерный колпачок, наливаю вязкую розовую жидкость и слежу за уровнем, чтобы не перелить ни капли. Сироп густой и липкий, он медленно стекает по стенкам. Это движение раздражает больше, чем плач.
Ребенок мотает головой и плачет. Я тихо, почти шёпотом, говорю ему, что это сладкое, что этот сироп принёс зайчик. Что ему станет легче. Что мама рядом, мама его любит, мама его никому не отдаст. Я повторяю это снова и снова, как заклинание. Он выпивает эту мерзкую жижу, и я обнимаю его. Крепко прижимаю к себе, чувствую его жар, его слабость. Я здесь. Я рядом, мой дорогой.
Я включаю мультики почти сразу, нервным движением. Ловлю себя на том, что делаю это слишком быстро, почти поспешно. Чтобы хотя бы на несколько минут избавиться от его присутствия. Экран загорается яркими цветами, комнату наполняет весёлый звук. Ребёнок постепенно замирает, его взгляд прикован к движению на экране. Это тот редкий момент, когда я могу отойти. Я выхожу из комнаты и иду на кухню.
Нужно готовить. Аппетита нет, даже мысль о еде вызывает усталость. Я столько лет отвечала за обеды, ужины, полдники, перекусы, за бесконечный вопрос о том, кто что будет есть и кто от чего откажется. Я наливаю себе воды и жадно пью большими глотками. Потом достаю пакет с кашей. Я знаю, что ребёнок почти не станет её есть, но ритуал нужно соблюсти. Насыпаю жёлтый порошок в кастрюлю, заливаю водой, ставлю на сильный огонь и начинаю помешивать. Ложка ходит по кругу. Каша густеет. Я ненавижу готовить. Не могу вспомнить, когда именно разлюбила это занятие.
Из комнаты доносится его крик. Короткий, тянущий, как будто его резко выдернули из тёплого места. Я иду туда быстро. Мультфильмы с яркими машинками остановились. Я нажимаю на кнопки, промахиваюсь, нажимаю снова и начинаю ругаться вполголоса. Картинка возвращается. Яркие цвета снова заполняют экран, звук выравнивается, и он постепенно затихает. Всхлипывает ещё раз и замирает, будто его снова положили на место. Он просит воды. Я подношу кружку, он пьёт медленно, жадно с паузами. Вода стекает по его подбородку, я вытираю своим рукавом — машинально, грубо, размазывая капли по лицу. Кажется, что моя аккуратность давно выпала из меня, как ненужная часть.