Елена Гулкова – Игра в Кассандру (страница 3)

– Вы как? – она посмотрела на спящую дочку. – Молодец! Ты теперь старший брат. Пошли, чайку выпьем. И гулять. Вон какой бледный.

***

– Бронислав Леонидович!

Он вздрогнул, очнулся: кафедра, обшарпанный стол.

– Мы вас ждем! – Заглянула староста первого курса, потупила глазки, заморгала.

Бронислав скользнул взглядом по ее полным бессовестным ногам.

– Иду. Иду, – чуть не сказал: «деточка». Содрогнулся, услышав свой сладострастный голос как бы со стороны.

Тьфу, ты! Что со мной? Интонация, как у облезлого завкафедрой Семена Андреевича, любителя «хвостатых» студенток. Тухну и старею на этой кафедре. И умру здесь же.

Он брезгливо осмотрел мебель кабинета: старье, допотопные дрова для деревенской печки. И коллектив под стать: старперы, лизоблюды и деграданты.

Открыл любимый портфель, достал щетку для обуви, отполировал и так сверкающие ботинки.

Мельком глянул в зеркало. Хорошо, что поблизости нет этой чертовой Кассандры. Прицепилась бы сразу: что разглядываешь? Любуешься собой?

Да пошла она! Надоела со своей пчелиной диареей: жалит и жжет, кусает и напрягает.

Он погладил темную бородку, контрастирующую с блондинистой прической. Указательным пальцем поправил дужку очков на переносице.

***

На занятии Бронислав Леонидович не мог сосредоточиться, запинался. Студенты переглядывались и хихикали: хорошо вчера погулял препод.

– До свидания. Задание скину в чат. – Он резко оборвал лекцию. Добавил с угрозой. – Встретимся на семинаре.

Студенты, словно спринтеры, скрылись. Осталась одна староста.

– Вы плохо себя чувствуете, Бронислав Леонидович? – Реснички задрожали.

– Да, что-то мне нехорошо… – Он потер лоб и оглянулся – никого. – Жду тебя в кафе «Злато». Прямо сейчас.

Студентка вспыхнула.

– Понимаемо?– Он дотронулся до оправы.

Она кивнула, обнажив крупные зубы. Бронислав Леонидович удалился, размахивая портфелем, который отражался в его ботинках.

Утром

Бронислав вышел из душа: уложенные волосы, капельки воды на плечах, махровое полотенце на бедрах.

– Кофе готов? – он взглянул в зеркало, поправил волосинку на макушке, тщательно обследовал лицо, полюбовался бородкой.

Кира стояла над яичницей с деревянной лопаткой в одной руке, с телефоном в другой: в чате шло обсуждение ночной игры.

– Сам свари! – она выключила конфорку, села за стол.

Подвинула к себе любимую кружку с надписью: «Иван». Бронислав злился, когда Кира пила из нее. А дело было принципа: кружка отца, подарили ему на день рождения, а он презентовал дочери, когда уходила к Бронику.

– Доча! Держи и помни: батя всегда рядом. Только свистни!

– Опять недосолила? – Бронислав склонился над сковородой, втянул воздух. – Что у тебя там? Что-то важное?

– А то…– Кира не прекращала переписку. – Досаливай сам.

– Может, позавтракаем? – он достал турку. – Где кофе?

– Где всегда…

– Прекращай пялиться!

– А то что? Отшлепаешь? – отпарировала Кира, продолжая набирать текст. – Ты мне кто? Папа? Или папик?

– Я хозяин, – брякнул Бронислав и сразу пожалел.

– Кто? – Кира отложила телефон, смерила его взглядом. – Кто?!

– Шутка… – Бронислав уставился на кофе, который шипя, убегал, не оглядываясь.

– Лол. Ха. Ха. Ха. – Кира взяла телефон. – Плиту сам отмывай.

Бронислав не любил разборок. Они мирно прожили в квартире бабушки Киры больше года. Что началось?

– Через пять минут выходим. Вдруг пробки? – он постарался говорить мягко, боялся вспышки гнева подруги.

Кира завелась. Не то, чтобы она была скандальной, нет: Бронислав раздражал своей педантичностью, своим приказным голосом, своим присутствием. Особенно после разборок в чате.

– Пробки? Да, ты что? Только сейчас заметил? – Она оттянула футболку до колен и отпустила. Идти на первую пару не планировала. – Кстати, а почему мы на окраине?

У тебя же квартира в центре? Пешком бы в институт ходили. Дольше спали, раньше возвращались.

– Ты же знаешь… Сдаю. Надо подождать. А то неустойку платить придется… Понимаемо?

– Раздражаемо…

– Кира ненавидела его дебильные словечки. Бронислав вообразил, что у него – неподражаемый стиль общения.

Он бросил тряпку в раковину. Беспомощно уставился на коричневые разводы, претендующие на сюжет картины абстрактной живописи, выражающей сомнения его бессознательной части. Разглядел на белоснежном глянце плиты формы и линии кофейного цвета в виде профиля Киры и силуэт кулака с выглядывающим большим пальцем между средним и указательным.

Эта ведьма могла свести с ума кого угодно. Он посмотрел на Кассандру с неодобрением: есть в ней какая-то чертовщинка, которая ему нравилась и одновременно отталкивала.

Переместил взгляд на свои пальцы: это уже реализм! Интересно, какие ногти были у Казимира Малевича? Не в перчатках же он творил?

Бронислав оставил тряпку и живопись в покое – он не знал, как уничтожить следы иррационального видения мира. Просить помощи у Киры не стал. Еще чего!

Она оторвалась от телефона и подняла брови: Броня брезгливо отмывал руки. Нюхал и снова намыливал. Достал маникюрный набор, мужской, из мягкой кожи, прошитой суровой ниткой в тон, с многочисленными кармашками и миниатюрными приспособлениями из блестящего металла. Полировал ногти пилочкой, то отдаляя, то приближая пальцы и глядя на них с восхищением, как на шедевр человеческого гения.

«Как называют человека, делающего вид, что чистоплотный? А сам…» – Кира прочитала в поисковике: чистоплюй. Оптимизм отношений расползался по швам. Штопать Броня не умеет – это звучало как приговор.

Она ушла в спальню, упала на кровать, вдохнула аромат всегда свежего белья: ненавязчивый и прохладный, с зелеными нотками фрезии и пиона. Быстро она к этому привыкла.

Бронислав на ее уход не отреагировал, пилил ногти, забыв, что у него первая пара.

Вечером

– Съехала? – отец почесал вилкой спину. – А этот, твой, Славик? Выехал?

Кира вернулась к родителям. Бронислав остался в квартире ее бабушки.

– Бро-ни-слав… – услужливо подсказала мать, подавая отцу второе.

– Браняслав. – Отец заговорил в нос, гнусаво, словно с насморком. – Блоха аспирантная! Бесплатно живет, девку имеет – предложение не делает. Слюнослав.

Он стукнул кулаком по столу – макароны равномерно рассыпались вокруг, а пышная котлета, подпрыгнув, повисла на краю тарелки.

– Тихо, Иван! – мать испуганно посмотрела на Киру: они в семье это не обсуждали. Отец обрадовался, когда дочь съехала: комната освободилась, наконец-то поживут одни, за коммуналку меньше платить. Опять же, можно в одних трусах ходить.

Кира молчала. Отец неожиданно высказал то, о чем она себе боялась говорить, а теперь стало явным, подкрепленным знаниями. Не зря же она на психфаке проучилась три с половиной года?

Бронислав авансировал ее вниманием, безделушками. Не со зла, конечно: он манипулятор, нарцисс. Такие отношения считал нормальными.

Вообразил: два месяца его красивых жестов равноценны ее прислуживанию навсегда.