Елена Гольцова – Чернятинское дело. Загадка янтарного идола (страница 3)

Отец Михаил кивнул.

- Я с вами.

Евстафий попятился к двери.

- Господь с вами, - прошептал он. - А я... я помолюсь.

Глава 4. Янтарный идол

Лес встретил их тишиной.

Не той, какая бывает в полдень, когда птицы замолкают от жары, а ночной, глухой - когда каждое дерево словно прислушивается к твоим шагам и решает, пропустить ли дальше. Снег здесь лежал неровно - где сугробы по колено, где чёрная земля проглядывала, словно кто-то большой прошёл и содрал белую шкуру.

Ратша шёл первым. Левая нога ныла на каждом шагу, но он давно привык не замечать боль. За спиной, в двух шагах, ступал отец Михаил. Монах молчал с тех пор, как миновали монастырские ворота, и только дыхание его - ровное, размеренное - выдавало, что он не призрак.

Тропа угадывалась скорее чутьём, чем глазами. Евстафий, прежде чем скрыться в своей келье, успел бросить: «Держитесь левее оврага, там старый волок, по нему ещё прадеды к капищу ходили». И перекрестился.

- Что ты знаешь об этом месте? - спросил Ратша, не оборачиваясь.

Отец Михаил ответил не сразу.

- Мало. В летописях о нём молчат. Но я читал одну рукопись. Греческую. Там говорилось о северных землях, где племена поклонялись идолу с золотыми глазами. Приносили клятвы на крови. И будто бы идол запоминал каждое слово. А если клятву нарушали - мстил.

- Мстил как?

- По-разному. Кто с ума сходил. Кто умирал во сне без причины. А у кого род вырождался - дети рождались мёртвыми или вовсе не рождались.

Ратша хмыкнул.

- А ты говорил - бабьи сказки.

Монах помолчал.

- Я говорил при ключаре. Чтобы не сеять смуту. Но сам... сам не знаю, чему верить.

Они спустились в низину. Здесь снег стал глубже, а воздух - тяжелее, словно пропитанный гнилью болота, которое даже зимой не замерзало до конца. Сапоги чавкали по жидкой грязи под настом. Ратша остановился, прислушался.

Лес молчал. Но в этом молчании было что-то неправильное. Ни птичьего свиста, ни беличьего цокота, ни даже вороньего карканья. Только ветер изредка трогал верхушки елей, и тогда они скрипели, как старые половицы.

- Звери ушли, - сказал Ратша. - Чуют что-то.

Отец Михаил перекрестился.

Они двинулись дальше. Тропа пошла вверх, и вскоре лес расступился.

Капище стояло на холме.

Оно оказалось меньше, чем представлял Ратша. Никаких каменных глыб или мрачных жертвенников, как рисовало воображение. Просто поляна, окружённая старыми дубами, чьи ветви сплетались над головой, образуя живой свод. В центре, на утоптанной земле, чернело кострище. А за ним, у корней самого большого дуба, возвышался идол.

Высотой в полтора человеческих роста. Грубо вырезанный из цельного ствола. Лицо почти стёрто временем и дождями - только провалы глазниц и щель рта. Но глаза...

Глаза были на месте.

Два жёлтых камня, вставленные в дерево. Они не блестели - скорее, впитывали скудный утренний свет, и оттого казалось, что идол смотрит изнутри.

- Золото? - спросил Ратша.

Отец Михаил подошёл ближе, вгляделся.

- Нет. Янтарь. Крупный. Не местный. Такой с берегов Варяжского моря везут. Дорогая работа. Этому капищу не одна сотня лет.

Ратша обошёл поляну по кругу. У дальней стороны дуба заметил что-то тёмное на снегу. Подошёл. Присел.

Кровь.

Старая, впитавшаяся в землю, присыпанная снегом, но ещё различимая. Пятно было небольшим - с ладонь. И рядом с ним, вмёрзший в наст, лежал птичий череп. Маленький, хрупкий, с пробитым теменем.

- Жертва, - сказал отец Михаил. - Кровью скрепляли слово.

- Недавно, - Ратша потрогал край пятна пальцем. - Снег поверху чистый, но внизу ещё рыхлый. Дня три, может, четыре.

Он выпрямился и посмотрел на идола.

Янтарные глаза смотрели в ответ. И на миг Ратше показалось, что в глубине камней что-то шевельнулось - не свет, а тень, словно кто-то стоял по ту сторону и тоже смотрел.

Он отвёл взгляд. Обошёл дуб.

И остановился.

С обратной стороны ствола, там, где кора расходилась глубокой трещиной, виднелось дупло. Старое, чёрное изнутри. Из него тянуло сухим теплом и чем-то ещё - сладковатым, приторным, как запах ладана в монастырской башне.

Ратша сунул руку внутрь.

Пальцы наткнулись на что-то гладкое, холодное. Он потянул.

Это был свёрток. Кожа. Старая, потрескавшаяся, но ещё гибкая. Ратша развернул его на снегу.

Внутри лежал пергамент. Небольшой лист, обрезанный неровно, словно вырванный из книги. И на нём - строки. Полуустав. Буквы мелкие, тесные, но твёрдые, выведенные рукой человека, привыкшего писать.

Отец Михаил подошёл и заглянул через плечо.

- Это рука отца Алипия, - сказал он тихо. - Я его почерк знаю. Читайте.

Ратша протянул лист монаху.

- Сам читай. Я по складам долго.

Отец Михаил взял пергамент. Поднёс к глазам. И начал читать вслух.

Голос его дрогнул на первых же словах:

- «Лета 6903-го от Сотворения мира. Я, раб Божий Алипий, летописец Чернятинский, пишу сие втайне, ибо правда, здесь записанная, страшнее лжи. Князь наш, Игорь Святославич, получил ярлык на княжение от хана не по праву наследия, а купил его ценою предательства. Брата своего двоюродного, князя Василия Старицкого, он оклеветал перед ордынским послом, и тот был казнён в Сарае лютой смертью. Свидетелем тому был я сам, ибо писал грамоту с ложным изветом под диктовку князя. Ныне же, на закате дней, не могу унести сей грех в могилу. Пусть узнают потомки - род Чернятинских князей основан на лжи и крови невинной. А кто сие прочтёт и усомнится - пусть придёт к Янтарному идолу и спросит. Идол помнит всё...»

Монах умолк.

Ратша стоял неподвижно. В висках стучало. Вот оно, значит, что. Не просто пропавшая летопись. Бомба под весь княжеский род. Под власть. Под мир, который держался на том, что князь - законный владетель, а не клятвопреступник и братоубийца.

- Это правда? - спросил он хрипло.

Отец Михаил опустил пергамент.

- Не знаю. Но если да - тогда понятно, почему отца Алипия убили. И почему украли книгу. Кто-то узнал, что старик решил покаяться. И заткнул ему рот.

- Кто? Князь?

- Или тот, кому выгодно, чтобы князь остался на престоле. Или тот, кто сам метит на его место, но чужими руками.

Ратша свернул пергамент и сунул за пазуху, рядом с берестой.

- Возвращаемся, - сказал он. - И быстро. Пока нас не хватились.

Но едва они сделали шаг к тропе, как из-за деревьев, со стороны монастыря, донёсся звук.

Конский топот. Много копыт. И голоса. Грубые, мужские.

Ратша схватил монаха за рукав и потянул обратно, в тень дуба.

- Тихо.