Елена Гольцова – Чернятинское дело. Загадка янтарного идола (страница 2)
Ключарь перевёл взгляд на стол, на пустой ларец с откинутой крышкой. На лице его появилось выражение, какое бывает у человека, обнаружившего пропажу из собственного кармана.
- Не знаю, - сказал он медленно. - Не ведаю. Всегда тут была. Отец Алипий её как зеницу ока берёг.
- Когда ты последний раз его живым видел?
- Вчера, после вечерни. Он в трапезную не спустился. Сказался больным. Я сам ему сюда похлёбку носил. Постную, с грибами.
- Дверь была заперта?
Евстафий задумался. Пожевал губами.
- Не помню. Кажись, притворена была. Я постучал, он отозвался. Я миску оставил у порога, сказал через дверь - мол, тут еда. Он поблагодарил. Я и ушёл.
- А он дверь открыл? Миску взял?
Ключарь снова помедлил.
- Нет. Я ушёл сразу. На утро гляжу - миски нет. Значит, взял.
- Значит, или не значит, - отрезал Ратша. - Ты видел, как он брал?
- Не видел.
Ратша прошёлся по келье. Остановился у стола. Поднял перевёрнутую чернильницу, повертел в пальцах. Глина была холодной, а внутри - сухо. Чернила вытекли давно, ещё с вечера, и успели застыть.
- Кто ещё знал, что отец Алипий летопись пишет?
- Все знали, - Евстафий пожал плечами. - Дело не тайное. Князь сам благословил. Грамоту прислал, воска красного не пожалел. Велел всё записывать - и старину, и нынешние дела. Род Чернятинских чтоб помнили.
- И что же он записывал в последние дни?
Ключарь отвёл глаза.
- Мне не докладывал. Я в грамоту слаб. Читаю по складам, пишу и того хуже.
Ратша почуял - врёт. Не во всём, но что-то недоговаривает. Спросил в лоб:
- А чего ты сейчас боишься, Евстафий? Глаза прячешь, пальцы теребишь. Не простой смертью старик помер, сам видишь. Книга пропала. А ты - ключарь. С тебя первого спрос.
Евстафий побагровел.
- Я к смерти его не причастен! - голос его сорвался. - Грех такое молвить! Я тридцать лет в обители, постриг принял честно, перед Богом и братией...
- А перед лесом? - перебил Ратша тихо.
Ключарь осёкся.
- Что?..
- Следы на пороге, - Ратша кивнул вниз. - Земля лесная. Хвоя. Откуда? В монастыре ельник не растёт.
Евстафий опустил взгляд на порог. Губы его шевельнулись беззвучно. Потом он медленно перекрестился - уже не на образа, а куда-то в сторону окна, в темноту за бойницей.
- Это он ходил, - прошептал ключарь.
- Кто?
- Отец Алипий. В лес. Тайно. Я раз заприметил - ночью, в прошлый новолунный день. Думал, может, молится где в уединении. Не наше дело монаха судить. А теперь вижу - зря смолчал.
- Куда ходил? К капищу?
Евстафий вздрогнул, словно от удара.
- Не произноси этого слова, тиун. Не гневи Господа.
- Я Господа не гневлю. Я правду ищу. Так куда?
Ключарь долго молчал. Потом выдохнул, глядя в пол:
- Туда. К старому дубу. К Янтарному идолу.
В этот миг снизу, со двора, донёсся скрип отворяемой двери и быстрые шаги. Лёгкие, торопливые. Не монашеские - монахи ходят степенно.
Ратша обернулся к лестнице.
В проёме показался человек в чёрной рясе, но без клобука. Молодой, лет двадцати пяти, с бледным лицом, на котором горели острые, умные глаза. Волосы светлые, редкая бородка. В руке - толстая книга в кожаном переплёте.
- Отец Михаил, - выдохнул ключарь с явным облегчением. - Слава Богу.
Молодой монах остановился у входа. Перевёл взгляд с тела на Ратшу, с Ратши на пустой ларец. Потом посмотрел на порог. На следы. Нахмурился.
- Я слышал последние слова, - сказал он негромко. Голос у него оказался звучный, хорошо поставленный, словно у человека, привыкшего читать вслух. - Про янтарного идола. Это бабьи сказки, брат Евстафий. Негоже ключарю обители повторять языческие бредни.
- Бредни не бредни, - проворчал ключарь, - а старик туда ходил. Сам видел.
Отец Михаил шагнул в келью. Опустился на корточки возле тела. Вгляделся в лицо мертвеца. Потом осторожно, двумя пальцами, приподнял веко. Заглянул. Отпустил. Перекрестился - коротко, скупо, как человек, для которого вера - не обряд, а привычная работа.
- Смерть наступила вчера, ближе к полуночи, - сказал он. - Следов насилия не вижу. Но...
- Что «но»?
Монах поднял на Ратшу взгляд.
- Пальцы. Видите? Чернила. Это не простые чернила, тиун. Я такие знаю. Их варят из дубовой коры и болотной руды. С добавлением пепла. Ими писали ещё до крещения Руси. В монастырских скрипториях ими не пользуются.
Ратша вытащил из-за пазухи бересту. Протянул отцу Михаилу.
- А это чем писано?
Монах взял клочок. Поднёс к свече. Вгляделся. Лицо его дрогнуло.
- Это не писано. Это... выжжено.
- Я тоже так подумал.
Отец Михаил перевернул бересту. Посмотрел на слово «ЛЖА». Потом поднял глаза на Ратшу.
- Вы понимаете, что это значит?
- Просвети.
Монах помедлил. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
- Есть поверье. Старое. Ещё дохристианское. Что на бересте, снятой с дерева, в которое ударила молния, можно писать только правду. Солжёшь - буквы исчезнут. А если напишешь правду огнём - она останется навечно. Это называлось «огненное слово». Им скрепляли клятвы. Княжеские. Родовые. Те, которые нельзя нарушить.
В келье повисла тишина. Даже свеча перестала потрескивать.
Ратша смотрел на слово, выжженное на бересте, и чувствовал, как холод, пришедший с улицы, заползает под тулуп, под рубаху, под самую кожу.
- Значит, старик перед смертью хотел сказать правду, - проговорил он медленно. - Но успел написать только одно слово - лжа.
- Или не успел, - отец Михаил покачал головой. - Или ему не дали.
- Кто?
Монах молча перевёл взгляд на окно. За бойницей, в серой предрассветной мгле, угадывались очертания дальнего леса. Там, за ельником и болотом, на холме, о котором говорили только шёпотом, стояло древнее капище. И янтарные глаза идола смотрели сквозь чащу прямо на монастырскую башню.
- Надо идти туда, - сказал Ратша.