Елена Гольцова – Чернятинское дело. Загадка янтарного идола (страница 1)

Чернятинское дело. Загадка янтарного идола

Глава 1. Мёртвый летописец

Стук в дверь был негромким, но настойчивым -так стучит человек, который боится разбудить не только хозяина, но и собственную тень.

Ратша открыл глаза в полной темноте. Печь давно остыла, и холод в клети стоял такой, что собственное дыхание казалось тёплым паром над лицом. Спал он, не раздеваясь - в шерстяной рубахе и портах, - но всё равно промёрз до костей.

-Кого там принесло? - голос прозвучал хрипло, по-медвежьи.

Дверь приоткрылась. В щель просунулась голова монастырского послушника - совсем ещё мальчишки, лет четырнадцати, с испуганными глазами и сальной свечой в дрожащей руке. Огонёк метался, рисовал на бревенчатых стенах длинные пляшущие тени.

-Беда, тиун Отец Алипий преставился. В башне нашли.

Ратша сел на лавке, спустил ноги на холодный пол. Крякнул, натягивая сапоги из грубой кожи -левый никак не лез на больную ступню, пришлось поднажать. Хромота с утра всегда была сильнее.

- Старый был, - проворчал он скорее себе, чем послушнику. - Всему свой срок. Чего ж ты меня затемно-то тащишь?

- Брат-ключарь велел. Сказал - тебе первому глянуть надо. Там непросто всё.

Ратша накинул на плечи тяжёлый овчинный тулуп, пахнущий дымом и псиной, и вышел в ночь.

Посад спал. Ни огонька, ни собачьего лая - только снег хрустит под ногами да где-то далеко, на краю, скрипит колодезный журавль. Луна висела низко, мутная, словно затянутая белёсой пеленой.

Башня стояла в дальнем углу монастырской стены - старая, ещё от прежних деревянных укреплений. Внутри пахло не просто старым деревом. Пахло временем - трухлявым, сухим, перебитым горьковатым ладаном, который здесь жгли, видно, с вечера. Свеча в руке послушника выхватывала из мрака крутые ступени и паутину по углам.

Тело отца Алипия лежало на полу возле узкого оконца-бойницы. Старик был маленький, щуплый, с длинной седой бородой, разметавшейся по полу. Глаза закрыты. На первый взгляд - умер как жил: тихо, во сне.

Но Ратша, присев на корточки и морщась от боли в колене, смотрел не на лицо. Он смотрел на правую руку мертвеца.

Пальцы уже закоченели и были сжаты в кулак так крепко, что, казалось, разожми их - и услышишь хруст. А между указательным и средним пальцами, стиснутый, как драгоценность, торчал клочок бересты. Неровный, обожжённый по краям.

Ратша осторожно, двумя пальцами, вытянул его.

Огонёк свечи дрогнул.

На бересте корявым, явно торопливым почерком было нацарапано одно-единственное слово. Три буквы.

ЛЖА.

Глава 2. Слово на бересте

Слово горело в пальцах.

Ратша смотрел на бересту, и в груди поднималось то самое чувство, которое он привык доверять больше, чем глазам. Чувство, отточенное годами службы - когда ещё гриднем ходил под княжьим стягом и за версту чуял засаду. Здесь не было вражеского полка. Но пахло падалью. Не той, что на поле боя, а другой - тихой, подколодной, какая водится в теремах за высокими заборами.

Он сунул бересту за пазуху и выпрямился.

- Кто нашёл?

Послушник мялся у лестницы, боясь подойти ближе.

- Брат Никодим. Он заутреню служить шёл, глядит - дверь в башню приотворена. А отец Алипий её завсегда запирал. Никого не пускал, когда писал.

- Писал что?

- Летопись нашу. Княжью книгу.

Ратша снова опустил взгляд на мертвеца. Теперь он видел то, что в полутьме ускользнуло сразу: пальцы правой руки были не просто сжаты. Они были измазаны чем-то тёмным, почти чёрным. Чернила. И не простые - густые, с ржавым отливом, словно в них подмешали глину или кровь.

Он оглядел келью. В углу стоял грубый стол из потемневшей сосны. На нём - глиняная чернильница, перевёрнутая, лужица растеклась по столешнице и застыла. Рядом лежали перья - гусиные, аккуратно очинённые. И пустой ларец. Крышка откинута, внутри - ничего.

- Где книга? - спросил Ратша, не оборачиваясь.

- Не ведаю, господин тиун, - голос послушника дрогнул. - Всегда тут лежала. В ларце. Отец Алипий её никому не давал.

Ратша выругался про себя. Вот оно, значит, как. Не просто смерть. Пропажа. А пропажа в княжьем деле - это хуже убийства. Убийство можно замолить, откупиться вирой, забыть через год. А украденное слово, попавшее не в те руки, жжёт годами.

- Ступай за отцом Михаилом, - велел он послушнику. - Скажешь - тиун зовёт. Немедля. И разбуди ключаря. Пусть ворота пока не отворяют и никого из монастыря не выпускают.

Мальчишка кивнул и исчез в темноте проёма. Шаги затихли внизу.

Ратша остался один с мертвецом.

Он ещё раз обошёл келью. Сводчатый потолок, стены из грубого камня - башню ставили на совесть, ещё при прадеде нынешнего князя. Узкое окно-бойница выходило на лес. Слишком узкое, чтобы в него пролез человек. Дверь дубовая, с железными петлями. Замок на ней отсутствовал - видно, запиралась изнутри на засов. Но сейчас засов был отодвинут.

Странно.

Если старик боялся за книгу и никого не пускал, с чего бы ему отпирать дверь ночью? Ждал кого-то? Или впустил сам?

Ратша нагнулся к порогу. Поднёс свечу почти к самым доскам. На рассохшемся дереве виднелись следы - грязные разводы, словно кто-то недавно ступал сюда мокрыми сапогами. Но на дворе снега нет уже седмицу. Откуда грязь?

Он провёл пальцем по следу, растёр между пальцами. Земля. Тёмная, жирная, с вкраплениями хвои. Лесная.

Взгляд Ратши метнулся к окну. Лес начинался сразу за монастырской стеной - частый ельник, переходящий в болотистую низину, а дальше, на холме, говорили старики, стоит древнее капище. Туда никто не ходил. Даже охотники обходили стороной.

Он снова вытащил бересту. Посмотрел на слово.

ЛЖА.

И вдруг понял: буквы были нацарапаны не чернилами. Это было выжжено. Словно тонкой раскалённой иглой водили по бересте, оставляя бурый обугленный след.

Снизу, со двора, донёсся скрип снега под чьими-то шагами. Тяжёлыми. Не монашескими.

Ратша сунул бересту обратно за пазуху и положил ладонь на рукоять ножа, висевшего на поясе. В башне стало вдруг очень тихо. Даже свеча перестала трещать.

Кто-то поднимался по лестнице.

Медленно. Ступенька. Ещё одна.

- Кто идёт? - голос Ратши прозвучал глухо, ударился о каменные стены и вернулся эхом.

Шаги остановились.

Из темноты лестничного пролёта пахнуло холодом. А потом низкий, сиплый голос ответил:

- Свои, тиун. Свои. Брат-ключарь я. Послушник твой сказал - звал.

Ратша выдохнул, но руку с ножа не убрал.

- Заходи. И дверь за собой притвори.

Глава 3. Тени прошлого

Брат-ключарь вошёл, и в келье сразу стало тесно.

Звали его Евстафий. Был он мужик лет пятидесяти, широкий в кости, с руками, привыкшими не столько к чёткам, сколько к топору - в миру, говорили, плотничал. Лицо тёмное, обветренное, с глубокими складками у рта. Глаза маленькие, настороженные, как у лесного зверя, который чует - за ним наблюдают.

Перекрестился на образа в углу. Покосился на тело. Вздохнул.

- Упокой, Господи, душу раба Твоего Алипия, - пробормотал он без особого чувства. Потом повернулся к Ратше. - Что глядеть-то будешь, тиун? Старик помер своей смертью. Стар был. Сколько лет ему - никто уж и не помнит.

- А книга где?

Евстафий моргнул.

- Какая книга?

- Летопись. Княжья. Которая в ларце лежала.