Елена Гарда – Книга II. Дар светоходца. Враг Второй Ступени (страница 4)

Мастер Афиногенов пару секунд помолчал.

– Нет, я не стал бы убеждать тебя, друг мой, что удача просто явится, наобум выбрав тебя из миллиардов на земном шаре. Это работает не так. Удачу надо позвать, выкричать, сотрясти и возмутить пространство вокруг себя. От Земной Тверди до Небесной. А для этого нужно знать, что «кричать»… Именно те конкретные слова с количеством нулей, с цветом волос, с географической ли координатой или годами жизни. И никогда не путаться в своих желаниях. «Желание, становясь намерением, становится законом Вселенной. Чтобы создать намерение, нужно намереваться. И ещё, намерение должно быть искренним». Так говорил Кастанеда. И Магна Кварта за тебя этого не сделает.

Володар скривил губы с выражением: «Если мне понадобится Хаббл, я ударю Хабблом».

Муза снова подняла руку.

– Разве нельзя это предвидеть ещё во время отбора и не принимать в свои ряды… злых? Это же в силах Академии?

Карфаген помял пальцы.

– Знаете ли… Это очень опасно, други мои. Во-первых, чем чернее дар, тем большему надзору он подлежит. – При этих словах Кай покраснел. Треть неофитов повернула к нему свои лица. Карфаген продолжал. – Выкидывать, игнорировать необученца – риск удесятерить зло. Достаточно ему примкнуть к другой стороне. Во-вторых, людям свойственно меняться. Вы все определяете свой путь в относительной свободе. Всегда находятся те, кто свернул на опасный путь, и взгляды Ордена с ними разошлись.

Логвин Лилье, кудрявый худой парень с необыкновенным именем, поднял руку и спросил:

– Их нельзя остановить? Просчитать? Тех… что свернут?

– К сожалению, нет. Маг – тварь очень хитрая и живучая. С высочайшей, пугающей приспособляемостью, – в зале захихикали, но Карфаген был серьёзен. Он взглянул на часы и заторопился. – Потом, если хотите, ещё поговорим. Но сейчас вернёмся к истории создания кальдеры. Итак. Судьба монархии нашей некогда огромной страны была предречена. В какой-то момент империя зациклилась в круге неверных решений и пала. Многие века Академия Гардаринии прозябала под кровом Могилянки, ещё прежде – в стенах Острожской Академии.

Дед Егор встрепенулся, радостно хлопнул Кая по плечу: «А я читал!» Кай настороженно затих. Мастер Афиногенов перехватил их взгляды.

– Да-да… В Остроге. Очевидно, это пенаты кого-то из ваших предков. После смерти князя Острожского его Дом стал приходить в упадок, и в 1640 году Острожинку закрыла иезуитская коллегия, распустив последних неофитов. Столпы тоже отступили. Мы остались без патроната. Куда уж тут звёзды наблюдать… Комета четырежды приходила и уходила. И с ней мы переживали нашествия кристаллимов.

«Столпы?» – шепнула Муза, повернувшись к деду Егору. Тот пожал плечами.

– И кто возродил? За какие деньги? – спросил длинноволосый парень, кажется, Кубракевич, запомнившийся всем по стычке с Савонаролой.

– А это возвращает нас к цели нашего занятия, други мои, – будто выныривая из полузабытья, радостно возвестил Карфаген. – О нас вспомнили, да! За гардарининскую Академию долго боролись. Под давлением Фридриха Струве, члена Ордена, основоположника звёздной астрономии, к нам было привлечено внимание царя Александра I. На личные средства государь построил триангуляционную дугу, она, к счастью, работает до сих пор. Для немажей её строительство оправдали научными целями – для градусного измерения длины и изгиба меридиана. Для магов – двести пятьдесят восемь триангуляционных пунктов были рычагами для уничтожения кристаллимов. Подключите воображение и представьте огромное арбалетное плечо от Баренцева до Чёрного моря.

– А можно подробнее? Как это работало?

– Выясним, всё выясним. Но по порядку. На протяжении трёх километров в землю были заложены каменные кубы по два метра в ребре, над ними установили опорные точки дуги меридиана. Внутри каждого блока запечатана капсула из метеоритного железа. Иридия, которому нет равных в качестве связующего. Так что Корпус Стражей Света, находясь на пункте Дуги, при обнаружении кристаллимов был во всеоружии.

– Иридий – лучшее связующее? – не удержался Кай.

– Небесный иридий. Наряду с камаситом и тэнитом. Самое мощное связующее. Самое безотказное. Он приходит на землю с метеоритными дождями, с хвостами комет, в общем, прямиком с Небесной Тверди. Орден многие поколения вёл сбор этих небесных даров, существовали тайные хранилища, целые артели производили специальные орудия и приспособления. Бесценные.

Орден Каргера, его орден, похищенный Тори, был сделан из небесного иридия. Так ему сказал антикварщик. Значит, кроме прочего, он работает как связующее. Воспоминания о Тори больно укололи.

– А где все эти запасы сейчас? – выкрикнул кто-то из-за колонны.

Карфаген пожал плечами. Он продолжал расхаживать перед рядами студентов.

– К сожалению, с развалом прежних Академий многие документы оказалось в архивах большевиков и их попросту уничтожили.

– А что если это всё выдумки? Раз ни архивов, ни доказательств нет.

При этих словах лицо Мастера Афиногенова радостно озарилось.

– Доказательств полно! В Эрмитаже по сей день хранится личная сабля царя Александра I – из метеоритного железа, подаренная ему британской Академией Золотой Лестницы… Он слыл просвещённым скептиком, и полученным знанием не пренебрёг. К тому же, дуги, подобные Дуге Струве, были построены не только у нас. Были перуанская, ост-индийская, голштинская дуги, ещё с десяток других, их охват перекрывал весь земной шар. По существу, Фридрих Струве убедил Александра I заложить не геодезические посты, а фортификационные…

В 1834 в небе начали искать Комету Галлея, и вскоре пережили очередное нашествие кристаллимов. Как водится, ничего не поняли, но не великий Струве. Комету наблюдал царь Николай I, и он, вслед за Александром I, братом, признал важность Магии Света, понял опасность кометы и призвал лучших европейских магов. Тогда и заложил наш университет. В числе первых возвели обсерваторию, под которой мы с вами находимся. Помните же, на медали к открытию Университета было высечено: «Во Свете Твоём Узрим Свет!» Это не фигура речи… это нужно понимать буквально.

– Я не ошибаюсь, наборы в Академию происходят по количеству секций Дуги? – спросила Муза.

– Более-менее. По одному Стражу на смежную пару «Связующее – рычаг – Связующее».

– Значит их было много, как и нас? Выпускники прошлых каденций ведь ещё не совсем старики. Где они все?

– Многих нет.

– В каком смысле? Уехали?

– В физическом. Их не стало одновременно с церквями и храмами.

– Ээ-э?

– Под ту же гребёнку… Они были непонятны. Не поддержали строй. И их убрали.

Карфаген сделал паузу, откашлялся, рассматривая мерцающую конструкцию под потолком, и затем объявил:

– Пожалуй, для начала достаточно. Самое важное – один из геодезических кубов, неучтённый «нулевой», двести шестьдесят шестой в цепи, заложен здесь. Как я сказал, его координаты: 50.27.2796 северной широты и 30.31.428 восточной долготы. На нём мы сегодня и потренируемся, – зал согласно загудел. – Прошу за мной…

Занятия пятницы уже дважды начинались со сдвоенной Метеоритики и проходили в Университетской Обсерватории. Кай был благодарен составителю расписания за этот порядок. В эти часы к Каю возвращалось светлое и безмятежное настроение, словно он на занятиях в «Эрудите». Но если школьный Горыныч был строг и требователен и даже иногда покрикивал на них, то Мастер Фарба оказался тем человеком, который от них вообще ничего не ждал, но простым своим существованием поощрял их тягу к предмету.

По общему признанию пожилой астроном был чудаковат. В том смысле, что он был даже более странным чем все остальные преподаватели Академии. Он был чудаковат не как маг, а как немаж.

Обычно говорил Мастер Фарба очень громко, интонационно не отделяя пауз от завершённых реплик, много раз исправлял себя и возвращался к началу, теряя последнюю мысль и также громко продолжая новую, начало которой забыл рассказать студентам. Написав тему занятия на доске, он украдкой каждую минуту поглядывал на запись, а иногда останавливался и, сосредоточенно морща лоб, перечитывал её, шевеля губами, будто заставляя себя о ней не забыть.

В течение урока его руки никогда не были спокойны – любая бумажка, встретившаяся ему на столе, занимала его пальцы в совершенном отрыве от его мозговой активности. Выходя из транса, Мастер прятал сложенный лист в ящик стола, произнося никому не понятный набор цифр, типа «один, один, шесть, девять, один, три, девять».

Он избегал прямого зрительного контакта и никогда не смотрел собеседнику в глаза. В редкие минуты просветления, Фарба умел пошутить и незлобиво поддеть студента, но такие минуты случались с ним не часто. Большей частью общение с ним отличалось крайней буквальностью интерпретаций и давалось ему тяжело ввиду явной трудности с пониманием смысла метафор, поговорок или университетского молодёжного сленга. А дедово восклицание «трибога в душу тарантас» недавно на перемене вогнало Мастера в ступор минут на семь.

Внешностью он обладал так же примечательной. Седеющие поэйнштейновски длинные его волосы ежедневно пребывали эйнштейновском же беспорядке. Зимой и летом не расставался Фарба со своим тёмно-синим макинтошем, от которого круглый год пахло жареной картошкой. Попытки перебить этот дух одеколоном «Дипломат» успеха не имели, и этот сложный шлейф из папоротника и прогорклого лука стал неотъемлемым ингредиентом общения с астрономом. По некоторым признакам, Кай пришёл к мысли, что астроном, по-видимому, жил в этой своей Обсерватории, и там же жарил свою картошку.