Елена Федина – Призрак Малого Льва (страница 53)

— На Вилиалу, вэя? Он прилетел с Вилиалы, это правда?

Лаунавээла вдруг опомнилась.

— Ты слишком много знаешь для служанки, — сказала она.

— Я знаю совсем немного, — оправдалась Аурис, — только то, о чем болтают слуги.

— Ладно. Хватит разговоров. Вечером я возьму тебя, и ты сделаешь всё так, как я сказала.

— Но, вэя…

— И только посмей меня ослушаться. Ступай.

Могла бы и не предупреждать. И так было ясно, что ее слово — закон. Аурис опустила глаза и вышла.

Вечером все повторилось. Белый квартал, лифт с зеркалами, учтивая встреча… На душе было совсем скверно. Аурис понимала, что все это подло, и понимала, что не может этого не сделать. И еще почему-то было очень больно от мысли, что Коэмвааль останется с Лаунавээлой. Вчера ей было все равно.

Она приготовила два фужера: синий и красный, тщательно помыла их и протерла. Из гостиной доносился беззаботный смех Лаунавээлы. Потом Коэмвааль заглянул на кухню, да так неожиданно, что Аурис вздрогнула. Она как будто в первый раз увидела, как он красив.

— Как дела, Аурис? — спросил он.

— Хорошо, — пробормотала она, руки тряслись.

— Ты так внезапно ушла утром.

— Я не хотела вас будить, вэй.

— Напрасно.

— Мне… надо было торопиться.

— Жаль, — сказал он, коротко коснулся ее щеки и вышел.

Прослезившись от бессилия, Аурис разлила глинтвейн по бокалам и капнула в синий приворотное зелье. Ей еще не верилось, что она это делает. Что она сама топчет свою звездную сказку. Но куда было деваться? Не хотела, а делала. Как велено. Многолетний рабский инстинкт и страх остаться без хозяев на улице нельзя было перебороть одним усилием, одной зыбкой надеждой на какое-то чудо.

Потом, как во сне, Аурис отнесла поднос, поставила бокалы на столик и мельком взглянула на Коэмвааля. Он был спокоен и никакой подлости от своих гостей не ждал. Сейчас он выпьет это зелье и прикипит к женщине, которая его не любит, которая его использует. Она, конечно, прекрасна, но что она может дать ему, кроме своего точеного тела? Ведь ее сердце принадлежит другому!

Изменить уже ничего было нельзя. Аурис присела на кухонный диванчик, у нее дрожали и руки, и колени. В горле стоял ком. Она вспомнила, как бережно он с ней обращался. Может даже, слишком бережно для простого сочувствия. Если б она не была так уверена, что ничего кроме брезгливости у мужчин не вызывает, может, она заметила бы кое-что еще? Зачем он обнимал ее на балконе? Зачем расспрашивал о ее детстве? Кому это интересно? Зачем пришел сейчас и погладил ее щеку?.. Нет, это всё ничего не значит. Он просто пожалел ее… И разве можно влюбиться в забитую служанку, когда рядом прекрасная госпожа!

Скоро дверь в гостиную закрылась. Аурис поняла, что больше там не нужна. Она с горечью подумала, что если приворотное зелье такое же сильное, как то смертельное, они наверняка уже в постели. Сердце сжалось. Хотелось выть, скулить, кричать и плакать. Она сидела, сжав виски руками, и тупо смотрела в пол.

Часы тянулись невыносимо долго. Эта колдовская любовь была что-то чересчур длинной. Уже под утро Аурис услышала голоса из приоткрытой двери. Лаунавээла проследовала в ванну.

Аурис тут же схватила поднос и пошла убирать посуду. В гостиной было пусто, утреннее солнце заглядывало в огромные окна и пока еще несмело освещало следы ночной пирушки. Почти ничего не было съедено. Синий фужер стоял на прежнем месте. Полный.

— Вот так, — подумала она, замерев от неожиданности, — обошлось без зелья…

Она собрала посуду на поднос и отнесла на кухню. Было даже не больно, просто пусто. И ничего не понятно. Горячая вода брызнула из крана так внезапно, что чуть не ошпарила ей руки.

— Этого можешь не делать, — хмуро сказал у нее за спиной Коэмвааль, — робот помоет.

Аурис растерянно обернулась, даже не зная, что сказать. Взгляд у него был совсем не добрый, не такой как вчера.

— Робот — это ваш слуга? — пробормотала она.

Он усмехнулся.

— Считай, что да.

Взял синий фужер, посмотрел на нее и выплеснул его в раковину. Ей немедленно захотелось провалиться сквозь землю, она вытянулась по струнке и опустила глаза, но он уже ушел.

На обратном пути Лаунавээла была возбуждена и очень довольна. Они шли по белому кварталу, торжественному и чистому в рассветной тишине. Впереди были узкие улицы и глинобитные стены заборов.

— Все прекрасно, Аурис! — призналась она, — я лечу на Вилиалу! Ты даже не подозреваешь, как мне это нужно!

— Поздравляю вас, — уныло сказала Аурис.

— Представляешь, ничего такого не понадобилось. Я ему всё рассказала, и он сам мне предложил.

— Что предложил?

— Лететь, конечно. А ты что подумала? Мне нужно найти отца, Аурис. Все считают, что его убили. Но я знаю, что он там.

— А про зелье вы рассказали?

— Пришлось.

— Он… рассердился?

— Нет. Скорее был разочарован. Сказал, что мы — глупые девчонки.

Лаунавээла бодро шагала чуть впереди. Потом откинула капюшон и обернулась к Аурис.

— Знаешь, по-моему, ты ему понравилась. Он сказал, что у меня очень красивая служанка. Это даже неприлично с его стороны — заявлять такое в моем присутствии, ну да ладно, мы ведь тоже были хороши… По-моему, он огорчился, когда узнал, что ты сделала.

Аурис шла и не видела рассвета. Свет для нее померк.

— Что приказали, то и сделала, — проговорила она.

Дома началась обычная суета: грязное белье, кухня, рынок, пинки Мештавээлы, тошнота и полная безнадежность. И почему это ей показалось, что ее жизнь круто меняется? Ничего в ней не изменилось и не изменится. Что с того, что она знает, как устроена солнечная система, и что Намогуса нет? От этого только хуже. Не на кого надеяться и некого обвинять. Господа остались господами, а слуги слугами. У одних было все, у других не было ничего, даже чести.

Аурис заполняло отвращение к себе. Оно росло и не давало жить. Оно мучило больше, чем тошнота. Она по-прежнему никому не перечила и не поднимала глаз, но сил на всё это больше не было.

Лаунавээла собирала вещи. Хозяйка тихо радовалась, что она наконец уедет. Зато Сурнивааль злился: девушка была богата, и он очень рассчитывал на ее деньги. Поэтому обстановка в доме была слегка взвинченная.

Коэмвааль прилетел за этой красавицей в серебристом крылатом экипаже. С ним были еще двое его друзей. Они остались во дворе, под тентом. Он же прошел прямо к Лаунавээле. Аурис в это время вытирала пыль в гостиной, но он ее даже не заметил.

Она еще какое-то время возила тряпкой по дверцам буфета, потом не смогла себя пересилить, прошла в коридор и остановилась у приоткрытой двери.

— … у нее психология рабыни, — говорила Лаунавээла, — это как болезнь, и ее уже не вылечить. Не понимаю, зачем вам это?

— Это у тебя психология рабовладельца, — ответил ей Коэмвааль, — и тебя тоже уже не вылечить.

— Возможно, — нисколько не смутилась она, — но я, по крайней мере, могу совершать поступки и отвечаю за свои слова. Аурис на это неспособна. Она ничем не лучше вашего робота: делает только то, что ей велят. Поймите, ей просто в голову не придет, что можно по-другому.

— Эта ваша общая беда, — хмуро сказал Коэмвааль, — даже не так: это наша общая беда. Из-за чьих-то имперских амбиций тысячи лисвисов пребывают в каменном веке. А остальным нет до этого дела.

— Вы имеете в виду моего отца? — спросила Лаунавээла дрогнувшим голосом.

— И его, черт возьми, — раздраженно ответил Коэмвааль, — ты знаешь, что я от него не в восторге. И Анаверти — тоже хорош, пустил всё на самотек. Теперь вместо Гунтри он имеет Нура. А Нур куда хуже. Он не болтает о всеобщем счастье. Он просто стращает всеобщим горем. Я заметил, что страх у вас тут — доминирующее чувство.

— Какое вам, собственно, до нас дело, — проговорила уязвленная Лаунавээла, — почему вы так беспокоитесь?

— По той простой причине, что я лисвис, — ответил он.

— А я думала, вам просто жаль эту девочку. В чем же дело? Возьмите ее с собой.

— Это не выход. Всех девочек не пережалеешь и не заберешь с собой. Надо пробивать в Совете комплексную программу помощи и переселения. Вот, что надо делать.

— Вы — член Совета?

— Да. И прилетел сюда, чтобы всё увидеть собственными глазами. Кое-кто утверждает, что у вас тут почти что рай.

Аурис не дослушала их разговор до конца. Ее душили слезы. Она убежала в свою каморку и упала на кровать. Все ее маленькое тело трясло от обиды. Хотя обижаться было не на что. Она получила то, что заслужила. По-другому и быть не могло.

Лаунавээла была права: у нее психология рабыни. А она и есть рабыня. Кто же спорит? Только это не болезнь. Это единственное средство выжить в этом мире: не спорить, не размышлять и не смотреть на себя со стороны, чтобы не задохнуться от отвращения.

Коэмвааль надеялся, что она другая. Что если вести себя с ней не по-скотски, то в ней тут же проснутся и гордость, и достоинство, и честность. И очень скоро убедился, что всё не так. И потерял к ней интерес. Она теперь просто одна из тысяч несчастных девушек, живущих на этой планете.