Елена Федина – Призрак Малого Льва (страница 54)

Но не всех же он обнимал на балконе, показывая свою звезду! Не всем же он ласково пожимал руку, говоря «спокойной ночи»…

Аурис видела в окно, как слуги выносили вещи Лаунавээлы, как помог он ей сесть в серебристый экипаж, и как взмыл этот экипаж в жаркое послеполуденное небо.

И как будто что-то оборвалось в душе. Она зачерпнула из ведра воды, достала из баночки черную горошину и проглотила ее, не дожидаясь заката.

3

Зела сняла зеленые перчатки, нелепый головной убор, состоящий из двух конусов, и подсела к зеркалу смыть грим. В ее гримерной работали кондиционеры, и можно было наконец отдохнуть от банного удушья театрального зала.

Сегодня играли классику, средневековую трагедию о разлученных влюбленных в сентиментальном духе, присущем вилиалийской драматургии вообще. Что делать, лисвисы были чувствительны и щепетильны до занудства, и даже в пьесе Зауртриговардвааль не нашел вовремя свою Дивилимавээлу только потому, что постеснялся задать пару лишних вопросов Ломлелитруваалю. А тот не знал, как ему тактично намекнуть.

Зеле приходилось играть именно эту бестолковую и беспомощную Дивилимавээлу, хотя она с большим удовольствием сыграла бы ее мать. Роли юных девушек ей были неинтересны, давно уже хотелось перейти в новое качество. На Земле ей даже удалось сыграть сварливую торговку, но здесь она получала только главные роли романтических красавиц.

Ничего было не поделать: публика приходила посмотреть персонально на нее, на белую богиню, которая соизволила через три тысячелетия вернуться на их планету. Это заблуждение, или просто раздутая журналистами сенсация, возникли еще на космодроме, едва они с Ричардом показались на трапе. Уже к вечеру ее фотографии печатались рядом с фотографиями фресок. Объяснять всем, что ее просто сделали по образу и подобию Анзанты, ни ей, ни Ричарду не хотелось. Они тогда сказали, что это просто случайное совпадение. Никто, разумеется, не поверил. Легенда жила.

Зеле предстояло снять зеленый грим и выйти на сцену в своем истинном обличье, публика ждала, многие именно за этим и пришли. Ей казалось, что будь она самой бездарной актрисой, она имела бы у лисвисов такой же успех. Это обесценивало все ее усилия вжиться в образ и сделать его интересным.

Умывшись, она смотрела на себя в зеркало. Она себе нравилась по-прежнему, ее любимым занятием было расчесывать волосы и смотреть, как они рассыпаются по плечам. Ричард говорил, что она страдает нарциссцизмом, и при этом сам откладывал газету и смотрел на нее.

Дверь слегка приоткрылась.

— О, Дивилимавээла, любовь моя! Звезда моего небосклона! Мечта моей мечты, желанье моего желанья, печаль моей печали! Позволь мне ужом проползти возле твоих божественных ног!..

В гримерную, размахивая длинными руками, ввалилось зеленое косматое существо в ядовито-красном гиматии, тут же бросившись ее обнимать. Злодеев, даже мелких и эпизодических, лисвисы почему-то одевали в красное. Наверно, потому что этот цвет они не любили.

Зела слабо отбивалась.

— Эд, прекрати, ты меня испачкаешь!

— Да! Да! Да! Я тебя испачкаю! Я оболью тебя грязью! Я тебя, уничтожу, несчастная, я тебя задушу!

Эдгар с демоническим лицом сжал ей шею руками в зеленых перчатках и хищно посмотрел на нее в зеркало.

— Попалась?!

— Умерь свой темперамент, — улыбнулась она, — мне еще на поклон идти. И я уже умылась.

— Можешь не спешить, — снисходительно заявил Эдгар, — там этот Заур… три… тьфу… в общем, много-раз-вааль еще читает твое прощальное письмо, а со скалы он бросится минут через десять… До чего же нудные у них пьесы, ба! Хоть бы приветствия свои сократили ради зрителя. Пока у них два героя расшаркиваются, у нас бы половина зала уже уснула!

— Это историческая вещь, — заступилась Зела за автора, хотя ей тоже порядком надоела эта сентиментальная тягомотина, — в те времена у них так и было. Приветствовать друг друга меньше пяти минут считалось неприличным.

— Видно, спешить им было некуда, — усмехнулся внук, — а что: тепло, сыро, еда под ногами квакает, солнышко светит, жизнь прекрасна…

Эдгар, по-императорски закутавшись в гиматий, сел рядом с ней на пуфик для ног. За последний год он сильно вырос, особенно вытянулись руки и ноги. А лицо у него всегда было узким, как будто удивленно вытянутым. Ничего от Оорлов у него не было, только зеленые глаза Ингерды, и те прищуренные и лукавые. И не было в нем решительно никакой серьезности.

— Почему ты до сих пор в гриме? — спросила Зела, — тебя уже час, как отправили в вечную тюрьму.

— Вошел в роль, — довольно улыбнулся он, — правда, я похож на лисвиса?

— Как сам Аккивааль.

— Ну, это ты мне льстишь… но, тем не менее, когда я выхожу в фойе, они меня принимают за своего.

— И тебя это забавляет?

— А то?! Представляешь, видел в антракте такую куколку! Это сон без пробуждения! Подгреб к ней, как положено, даже стихами начал изъясняться, доказывая тонкость своей артистической натуры… а она оказалась с кавалером.

— Эд, неужели тебе правда нравятся лисвийки?

— А что мне делать? Других все равно нет.

— Ну и что?

— Как что? Я сексуально взвинчен.

— О, боже…

— И потом, эти ящерки очень даже ничего, они даже горячей нас на пару градусов. Берешь такую за руку, а у нее — как будто последняя стадия пневмонии. Представляешь? И кожа гладкая. И зрачки, как у кошек.

— Как у рептилий.

— Я и говорю: ящерки… — Эдгар вздохнул, — одно плохо: я им не очень-то нравлюсь.

— Еще бы, — засмеялась Зела, — холодный, белый, с круглыми зрачками, да еще щетина на подбородке!

— Они узко мыслят, — заявил Эдгар, — надо воспитывать у них международный космический вкус. Я этим займусь.

Зела смотрела на него с улыбкой. Он был полон кипучей юной энергии и неординарных идей. Радости переживал бурно, а разочарования быстро забывал. С ним было бы очень легко, если б он давал хоть немного от себя отдохнуть.

— Займись, — сказала она насмешливо.

Потом в гримерную зашел Ричард. Он был в белом костюме с букетом белых алфамирусов. Бесподобен, как всегда. Зела не замечала ни его седины, ни его морщин и до сих пор в глубине души считала, что она его недостойна. Страх, что он ее разлюбит или просто поймет, что и не любил никогда, не давал ей быть счастливой до конца. Бывало, что она успокаивалась, но потом снова начинала бояться.

На лице у Ричарда было написано облегчение.

— Этот Заэлцвааль — просто пытка, — заявил он, шагнув под кондиционер, — еле вырвался!

— Правда? — злорадно усмехнулся Эдгар.

Ричард вздохнул.

— Да. Мне теперь доподлинно известно, что драматургия тридцать шестого века была самой канонической, после чего были сплошные подражания, вплоть да какого-то там еще века. И там были выдающиеся авторы, о которых вкратце было рассказано со сравнительным анализом. А вы знаете, что такое у Заэлцвааля «вкратце»…

— Я же тебе всегда говорила, — улыбнулась Зела, — что драматургия тридцать шестого века была самой канонической.

Он застонал и протянул ей букет.

— Это тебе, любимая. Ты, как всегда, была гениальна. Даже в этой голубой, точнее, зеленой мути.

— Как ты можешь, Оорл, — покачала она головой, тем не менее довольно улыбаясь, — это же классика!

— Не произносите при мне больше этого слова! — взмолился Ричард, — лучше уж о политике, чем об искусстве. Там у меня многолетняя закалка.

— Тогда лучше поговорим о любви, — сказала Зела.

— Ради бога, — он наклонился и поцеловал ее в плечо, — я тебя любил, люблю и буду любить вечно.

Зела взглянула на него и сказала удивленно:

— Неужели?

— Не веришь? — Ричард кивнул на внука, — если эта зеленая рептилия выйдет на минутку, я буду более убедителен.

— И не надейся, — заявил внук.

Зела постаралась сделать серьезное лицо, хотя это было почти невозможно.

— А я именно о нем и хотела поговорить, — сказала она.

— Эдгар и любовь — вещи несовместимые, — изрек Ричард.

Эдгар смотрел на них обоих и ухмылялся.

— Зато он у нас сексуально взвинчен, — сказала Зела.

— Он вообще взвинчен, — Ричард невозмутимо пожал плечами, — посмотри, уже табуретку протер.

— Рик, ему нравятся все подряд. Это нормально, по-твоему?