Елена Федина – Малый лев. Преддверие. I (страница 14)
Он сел на диван, расстроенный вконец.
– Мои друзья не могли этого сделать.
– Эх, Ольвин, Ольвин…
Дом мы перевернули вверх дном. Все четверо. Но ничего не нашли. Хозяин, казалось, был смущён, что заставил нас заниматься этим безнадёжным делом, а мы были смущены, что ничем не можем помочь.
Нолли смотрела на него так виновато, словно это она украла книгу.
– Ольвин, хочешь, мы тебе за неё заплатим? У нас много денег, правда…
Когда я предлагал ему деньги, она меня чуть не убила.
– Таких денег у тебя нет, – усмехнулся он.
– У меня?!.. – Она чуть не задохнулась от возмущения: она была одной из самых богатых женщин Лесовии; потом закусила губу и убежала в нашу комнату.
– Добрая девочка, – сказала Изольда, – но тут никакими деньгами не поможешь. Ольвин! Да не расстраивайся ты так! Всё равно меня ничем не вылечишь. Это Бог забрал твою книгу, чтоб ты не убивал на неё свою молодость! Хватит, слышишь? Хватит! Мне ничего не нужно, Ольвин, мне всё равно, что со мной будет, я только связываю тебя по рукам и ногам! Хватит! Хватит!
Он вскочил, прижал её к себе, как ребёнка, и она оказалась совсем маленькой и хрупкой в его крепких руках.
– Я люблю тебя! Я всем тебе обязан, и я никогда тебя не оставлю!
Она затихла, потом вдруг оттолкнула его и пошла на меня, но меня она уже не видела. Взгляд у неё был отсутствующий. От неожиданности я попятился:
– Ольвин!
Он уже понял.
– Ей нельзя волноваться, – хмуро сказал он.
На этот раз Изольда очнулась только через двое суток. И хотя невменяемость её была довольно тихая, мы порядком измучились за это время. Она как тень бродила по всему дому, как будто искала что-то, чего не могла вспомнить.
Всё смешалось в голове: горящий город, пропавшая книга, болезнь Изольды, прекрасная Даная Доминицци, необъяснимая ненависть Ольвина к Энди Йорку и его полная уверенность, что это не я.
– Хочу в лес, – сказал Ольвин в минуту затишья, когда сестра свернулась калачиком на половике в гостиной, – и её надо непременно отвести в лес. Я плохой брат. Я слишком мало о ней забочусь.
– Извини, но куда уж больше?
– Пойми же, она всё для меня. Я урод. Меня ненавидели и отец, и мать. Если б не Изольда, я умер бы ещё в раннем детстве, – тут он засмеялся, – правда, может, это было бы и к лучшему!
Рано утром мы поехали в лес. Там было хорошо, в лесу не может быть плохо даже в дождь и слякоть, а уж летом, в конце июля, на рассвете!
Мы были втроём. Нолли не любила лес, и вообще она сказала, что пойдёт к портнихе. Изольда сильно похудела за эти два дня, она утопала в большом свитере, подпоясанном ремнём, и казалась совсем маленькой и хрупкой, или во мне уже говорила жалость к ней. Я боялся, что она, не дай бог, споткнётся или зацепится за какую-нибудь ветку и с ней опять случится это. Я невольно следил за каждым её шагом, я стал как Ольвин.
Грибы мы клали в корзинки, а малину прямо в рот. Её было слишком много. Было тихое солнечное утро, волшебный, оторванный от жизни, прекрасный мир, торжество души, тела и желудка! Можно было сколько угодно объедаться ягодами, валяться в траве, жмуриться от солнечных лучей, пробивающихся сквозь еловые лапы, и ничего не помнить, ничего!
В полдень набежали тучки, ветер встревоженно зашумел в кронах деревьев, дождь долго собирался, но, видно, раздумал. Я был бы рад и дождю! Мне давно уже не было так хорошо, казалось, что весь мир, кроме этого клочка леса, исчез. Его нет, а есть только я и мои новые друзья. И так будет вечно.
Пока я рубил колышки для костра, Ольвин куда-то исчез. Наверно, пошёл за дровами. Изольда расстелила салфетку, выложила на неё наши съестные припасы и села на перевёрнутую корзину.
– Ноги устали, – улыбнулась она, – мало хожу!
В широкой горловине свитера шея её казалась совсем тоненькой и беззащитной. Такими же беспомощными и тонкими выглядели кисти рук в растянутых отворотах рукавов. Она подтягивала рукава к локтям, но они снова соскальзывали.
– Мартин, детка, нож у тебя есть?
Я отнёс ей нож. Я опять сидел у неё в ногах и смотрел на неё снизу вверх.
– Ну какой я тебе детка?
– Не знаю, – проговорила она тихо и как будто даже огорчённо, – почему ты так смотришь?
– Не могу понять, какая ты, – сказал я.
– Какая?
– Лицо у тебя неуловимое. Вот так – красивое… так – не очень… а так – очень красивое…
Я как-то перестал замечать, что творится вокруг. Лесная поляна исчезла, мир сузился до нас двоих. Мы смотрели друг на друга, Изольда тоже меня рассматривала, словно видела в первый раз, удивлённо и настороженно. Она наклонилась и кончиками пальцев дотронулась до моего шрама.
– Что это, Мартин?
– Плётка, – сказал я.
– Кто тебя ударил?
– Так… один гнусный тип.
– Больно?
– Дело не в этом…
Она наклонилась и коснулась губами моей перекошенной щеки. Сердце заныло и заметалось, словно не знало, куда ему спрятаться.
– Это всё пройдёт, – говорила она тихо, целуя моё лицо, я закрыл глаза и боялся пошевелиться, – мальчик мой, всё заживёт и забудется, и всё будет очень хорошо…
Губы наши неминуемо встретились, и это было так пронзительно и сильно и так не похоже на обычную нежность, что мы испугались. Она первая опомнилась и закрыла лицо руками.
– Мартин, что мы делаем?! О господи!
– Изольда…
– Ну ладно я! Одинокая старая дева! Мне Бог простит… но ты-то?
– Изольда…
– О, боже… хорошо, что брат не видел!
Ольвин появился как раз вовремя. С охапкой хвороста.
– Где тебя носит? – проворчал я.
– Тут овраг в низине, там ключи. Я набрал во флягу. Хочешь?
– Давай.
Я пил родниковую воду и не мог напиться, она ломила зубы, но остудить тот горячий ком, что подступил к горлу, не могла.
С Изольдой мы больше ни о чём не говорили, только переглядывались. В зелёных глазах у неё была тоска и до боли знакомое пронзительное одиночество. Как у моей белой тигрицы.
Вернулись уже на закате, усталые и молчаливые. Ужинать не стали, а сразу разбрелись по комнатам. Нолли была в новом платье. Я что-то сказал о модном фасоне и завалился спать.
Мне снилась белая тигрица. Она ждала меня, она яростно рычала на весь лес, прыгала с камня на камень, разбрасывала лапами опавшую листву. Она была прекрасна.
Я проснулся, в комнате по-прежнему пахло смолой и хвоей. Сон прошёл, но зов остался. Нолли сидела рядом, обняв колени.
– Ты никогда никого не любил, кроме своей тигрицы, – сказала она каким-то безразличным тоном, и я понял, что разговаривал во сне, а может, даже кричал.
– Иди сюда.
– Пусти!.. Ты вчера уснул, и я не успела тебя обрадовать, что король в Тарлероле.
– Что?!
– И мой муж, разумеется, тоже. И мой отец. Они все о чём-то договариваются.
Она встала и медленно начала одеваться.