Елена Федина – Малый лев. Преддверие. I (страница 15)

– Ты куда, Нолли?

– К белошвейке. У меня износилось всё бельё.

– Тебя проводить?

– Не надо.

Я даже обрадовался, что она ушла. Я понял, что мне нужно вернуться в лес. Меня звали. Во мне надрывался голос белой тигрицы.

Изольда, как всегда, была на кухне. В белом переднике, волосы заколоты, с половником в руках.

– Мартин, ты знаешь, что Эрих Третий в городе?

– Ну и чёрт с ним.

Мы сходились всё ближе и ближе, пока она не уронила свой половник. Я прижимал её к себе крепко, и никуда уже не хотел, и ничего не хотел, только обнимать эту тростинку и целовать её дрожащие губы.

– Ну что ты делаешь! – сказала она, вырываясь и снова направляясь к столу.

Я шёл за ней следом:

– Никого же нет.

– Ну как ты не понимаешь! – Она вспыхнула. – Я так не могу. Нолли же мне как сестра. Да что я…

– Но я не люблю Нолли. Я люблю тебя.

– Ты с ума сошёл? Она твоя жена.

– Кто тебе сказал?

– Что?! – Изольда возмущённо распахнула и без того огромные глаза. – Что я слышу, Мартин? Ты увёз девушку от родителей и не женился на ней? Кто ты после этого? Как же ты мог?

– У неё есть муж, – сказал я, теряя терпение, я был готов ей всё рассказать, лишь бы она не смотрела на меня с таким презрением.

Изольда как-то сразу сникла и отвернулась.

– Всё равно это ничего не меняет. Она же тебя любит.

– А ты?

– А я просто стареющая одинокая женщина, вот и всё. А ты дразнишь меня…

– Ну что ты говоришь! – Я повернул её к себе, чтоб заглянуть ей в лицо, но она всё время отворачивалась. – Скажи, скажи прямо, разве ты не поняла тогда, что мы созданы друг для друга?

– Поняла, – вздохнула она, – я это ещё раньше поняла. Только не нужно ничего этого. Ничего у нас не получится.

Послышался скрип двери и лёгкие шаги Нолли.

– Хочешь, я скажу ей? – спросил я.

– Как ты можешь!

Когда Нолли заглянула на кухню, мы уже стояли в разных углах. Она была хорошенькая, голубоглазая, с золотыми локонами и белой бархатной кожей. Но самое ужасное, что она ни в чём не была виновата, а виноват был только подлый Энди Йорк, который сбежал с ней просто назло своему обидчику, который ударил его плёткой по лицу.

– Изольда, дай мне коня, – сказал я, глядя в пол, – мне нужно в лес.

– Коней нет, – ответила она, тоже не поворачиваясь, – Ольвин забрал обоих.

Я пошёл пешком, впрочем, это было и лучше, потому что мне предстояло лазить по пещерам, а такого роскошного коня было страшно оставлять надолго одного.

К полудню я подошёл к Сонному озеру, в те места, где встречался с моей тигрицей. Только тогда была осень, опавшая листва, серое небо, талый снег… и была она.

– Ты мне всё перепутала, – говорил я ей, погружая пальцы в белую шкуру, – я уже не знаю, чего я хочу! Я люблю тебя, но я же не могу жить с тобой в лесу! Я поэт, я музыкант, мне нужна публика, люди… много людей! Понимаешь?

И я видел в её зелёных глазах пронзительное одиночество, которое выворачивало душу наизнанку.

Больше я её не встречал. Никогда. Она отпустила меня, а я сам не знал, хочу ли я этого! Я опять метался по лесу, искал её целыми днями, кричал, ломал ветки, бил кулаками землю. Я почему-то был уверен, что никогда уже никого не полюблю, кроме неё. Да разве могла хоть одна женщина с ней сравниться? В каждой женщине есть что-то от кошки, но в кошке собрана вся женственность, какая может быть.

Помню, на третий день бесплодных поисков я был похож на живой труп. Темнело. Я уныло брёл из леса к замку. Проходя мимо тех четырёх окон, которые никогда не горели и за которыми прятался барон Оорл, я заметил, что туда кто-то карабкается по стене. Очевидно, не один я страдал любопытством в этом замке.

По узкой спине и чёрным локонам я даже в темноте узнал Нарцисса. И не удивился ни капли. От этого типа можно было ожидать чего угодно.

Он свалился, не дотянувшись до подоконника, и так и остался сидеть в липкой жиже, потирая ушибленное колено и тихо постанывая. Я подошёл поближе:

– Вам помочь?

Нарцисс обернулся:

– Это ты, Энди?

– Скорее, это мой труп.

Он пожаловался:

– Проклятая стена! Представляешь, третий раз падаю!

– Зачем вам это надо?

– Он негодяй! У него от меня какие-то тайны! Три часа оттуда не выходит!

Нарцисс встал и, к моему удивлению, опять направился к стене.

– Подсади-ка меня.

– Может, хватит?

– Подсади, я сказал!

Он карабкался и падал с непостижимым упорством. У него уже дрожали руки и ноги, окоченели пальцы и промокло всё, что может промокнуть, но он снова вставал, потирая то колено, то локоть, и шёл к стене. Я понял, что этот упёртый мальчишка успокоится только тогда, когда свернёт себе шею. По-моему, он уже просто отупел от своего упрямства. В очередной раз я не выдержал и отодрал его от стены.

– Хватит!

– Не твоё дело!

– Да перестань же, это безнадёжно!

– Он негодяй!.. Пусти меня!

– Ну куда ты лезешь, чёрт возьми! Посмотри на себя! Посмотри на свои руки!

Боюсь, мне не удалось бы его уговорить, и он всё-таки свернул бы свою лебединую шею, если бы прямо над нами не распахнулось окно. Чёрное окно.

Мы молча попятились в лопухи и присели на корточки. Из окна вылез человек. Он был в капюшоне и двигался очень ловко, словно всю жизнь только по этой стене и лазил. Человек спрыгнул на землю, жижа чавкнула под его сапогами; не глядя под ноги, он быстро скрылся за углом. Потом мы слышали только конский топот.

– Ах вот как, – прошептал Нарцисс, – а я, значит, ничего не должен знать? Энди, помоги мне.

Он еле встал и еле шёл, ноги у него не сгибались, длинный шарф размотался и волочился по земле. Я проводил его к нему в покои. Нарцисс сбросил грязную куртку на пол, самолично снял сапоги и, шлёпая мокрыми носками по паркету, принёс из буфета бутылку вина и два бокала.

– Давай согреемся?

Я согласно кивнул. Вино было крепкое и сладкое, как конфета, оно сразу разлилось по уставшему, измученному телу и закружило больную голову.

Мы сидели на полу и сушили у камина ноги. За окном было уже совсем темно, там был чёрный мокрый лес, серое небо над ним и ни одной звезды на нём, и я вдруг услышал мелодию этого леса и этого старого мрачного замка, которая давно уже зрела во мне, но никак не могла вырваться наружу. К ней не было слов, да и не могло быть, просто грустная мелодия, в которой было всё. Это было озарение. Божественное. Непредсказуемое. И оно означало, что я уже со всем смирился, осталось только положить эту историю на нотные знаки и забыть.

Душа моя не умела долго страдать, любая мука превращалась в конце концов в стихи или музыку, обретала вполне материальное воплощение, которое можно подержать в руках, смять, порвать, передать другому или выбросить на помойку.

Я подошёл к окну, чтоб ещё раз взглянуть на чёрный лес. Теперь всё это было уже в прошлом. Я смирился, я от неё отрёкся, я больше не буду искать её и ждать; зачем она мне со своим диким лесом, со своим вселенским одиночеством, со своей тигриной любовью? Только сердце ещё щемит, а руки хотят обнять её, но это пройдёт.