Елена Федина – Малый лев. Преддверие. I (страница 11)

Она тихо обняла меня, уткнулась носом в плечо и заговорила всхлипывая:

– Мартин, это я во всём виновата. Ну зачем ты меня слушаешь? Я дура, просто дура! Я боюсь за нас обоих… И потом… неужели ты не понимаешь, что я просто ревную тебя к твоей тигрице! Я не могу о ней слышать, не могу! Ты мой! Я люблю тебя! Да и что я без тебя? Мне назад пути нет.

Я уже растаял, мне много не надо. Две слезинки, мокрый носик, нежный голос, надутые губы…

– Всё, всё, всё, Птичка. Уедем и всё забудем.

Она замотала головой:

– Не хочу!

– Чего не хочешь?

– Уезжать отсюда. Мне никогда ещё не было так хорошо, как здесь!

– Мне тоже, – признался я.

Помост получался большой. Тори и Сильвио приколачивали последние доски, своим стуком они мешали мне петь, я орал для большей громкости, но лютню было почти не слышно. Песенки я пел самые незатейливые, под которые Ольвину, Касьо и Марианне было веселей кувыркаться. Люди подходили и отходили, удовлетворив своё любопытство, но любопытных было много, и мы всё время находились в плотном кольце.

В это время дома Изольда и Нолли шили костюмы и занавески. Гостиная была завалена тряпками, как лавка старьёвщика. Гости собирались почти каждый вечер, мы репетировали, давясь от хохота, и расходились за полночь. Я уже стал забывать свою прежнюю жизнь. Я быстро перерождался из придворного музыканта в уличного. Я был свободен, что бы там ни утверждал граф Андорм! Я сам бедняк и пою для бедных. Как всё просто! Правда, меня опять никто особо не слушает, но это уже можно пережить. Уж лучше так, чем в золотой клетке.

Иногда возле нас останавливались и знатные особы, и даже сама герцогиня Алоиза Тарльская. Нас это не смущало. Нам было весело и как-то на удивление легко. Я опасался только появления барона Оорла: он мог меня узнать и оставить от меня одно большое мокрое место, но его, к счастью, не интересовали подобные зрелища.

В полдень Изольда принесла корзинку с едой. Мы уселись на помосте и развернули салфетки. Главное было схватить лучший кусок побыстрее, пока не подоспел обжора Сильвио. Я успел.

– Наконец-то ты перестал стучать, – сказал я ему с облегчением, – шум толпы кажется тишиной после твоего стука!

– Ах, какой ты нежный мальчик! – отозвался он, запихивая в рот немыслимой величины кусок. – Я ж тебе не по голове стучу!

– Ты ему петь мешаешь, – вступилась за меня Марианна.

– Да у него просто голоса нет, – засмеялся Сильвио, а вслед за ним и все остальные.

– А у тебя – слуха, – проворчал я.

Сильвио меня недолюбливал, и я не разобрался ещё почему. Он как-то сразу насупился, когда Ольвин меня ему представил, оглядел с головы до ног и сделал для себя какой-то вывод. Раз и навсегда. Я тоже его оглядел. Он был высокий и худой, с острым подбородком, с длинным насмешливым ртом, с большими впалыми глазами, слишком красивыми для его ехидной рожи, и с пепельными волосами, завитыми мелким бесом. С образом обжоры это как-то не вязалось, но потом я убедился, что аппетит у него действительно неуёмный. Мне он не нравился тоже: рифмоплёт, бабник и пьяница.

Другое дело – Тори! Атлет, силач, молчаливый, белокурый красавец, недалёкий, но простой и добрый. Такие теперь редкость. Ольвин тоже его любил. Впрочем, Ольвин любил всех и никого. Он был «ничей». Его единственным слабым местом была его сестра, ради которой он и жил на этой грешной земле, скитался по разным городам, менял друзей и знакомых и сидел по ночам над проклятыми древнехарейскими трактатами.

Нолли боготворила его по-прежнему, но это перестало меня раздражать, потому что я понял, что ревновать к нему так же глупо, как к статуе Эриха Второго в Трире на Дворцовой площади. Да меня и самого к нему тянуло. Не знаю почему, не знаю как, но я искал его дружбы.

Я лениво растянулся на горячих необструганных досках. В голубом небе медленно проплывали обрывки облаков и сияли золотом шпили Ратуши и костёла святой Гертруды, чуть ниже краснели черепичные крыши с трубами и флюгерами, ещё ниже отражали солнечный свет окна. А на земле суетились люди с корзинками и мешками. Я жмурился, как сытый кот, и смотрел на них сверху вниз.

Я сам удивлялся, что мне так хорошо жить на этом свете. Неужели это то, что мне нужно? То, к чему я шёл всю жизнь? То, зачем создал меня Господь? Простые друзья, простые радости и простые трудности. И я тоже, оказывается, простой и обыкновенный, и ничего мне больше не надо: ни особой судьбы, ни особой любви, ни особых покровителей. И белой тигрицы не надо!

Да кто мне сказал, что я должен прожить какую-то необыкновенную жизнь? Просто Бог дал мне талант, и я тащу этот крест на себе чуть ли не с рождения! Я должен, я обязан… а кому?

Энди Йорк поёт на рыночной площади! Энди Йорк живёт в ремесленном квартале! Энди Йорк уже давно ничего не сочиняет! Энди Йорк подружился с уличными артистами! Кошмар… Энди Йорку нравится одна домохозяйка, которая, кроме котлет, ничем не интересуется, шьёт, вяжет, кормит кур… Энди, что с тобой случилось, после того как ты переступил порог этого дома? Неужели умер? А может, оно и к лучшему? Мятущийся, самовлюблённый, продажный, порочный, гениальный Энди Йорк умер! И чёрт с ним, не жалко! Меня зовут Мартин. Я не выдумываю больше сказок, я не пишу песен, у меня нет голоса… и я свободен!

Когда спала полуденная жара, мы снова выступали. Как назло, в первом ряду стояла девушка немыслимой красоты, так похожая на женщин моей родной Озерии, что у меня защемило сердце. Всё, что я только что для себя решил, моментально рухнуло. Предательский Энди Йорк сразу ожил во мне и потянул куда-то далеко-далеко, к синим озёрам, к мачтовым соснам, к Орлиным Камням, к белой тигрице. Тут же захотелось встать, всё бросить, всё начать сначала, с самого начала! Мешок за плечи – и в лес! Заблудиться, затеряться, взвыть от одиночества, исколоться, исцарапаться, исхудать, устать до тошноты… и тогда придёт Оно. Вдохновение. И тогда весь мир мой, и космос мой, и всё моё! И сам я – белый тигр!

Сильвио стучал молотком. Ольвин и Касьо перекидывали тоненькую Марианну из рук в руки, как игрушку, Изольда сидела на перевёрнутой корзине и хлопала громче всех. Я допел куплет и спросил у неё, кто эта маленькая синеглазая богиня в первом ряду.

– Даная Доминицци, – коротко ответила Изольда и уничтожающе усмехнулась.

Я был презираем. Я не знал, кто такая Даная Доминицци! Я восхищался ею просто так, слепо и глупо, и вынужден был признать, что Господь Бог тоже гений в своём роде и тоже может, если захочет, создать совершенство, хотя бы и в образе женщины.

Ольвин устало сел рядом со мной, вытер пот с лица и глотнул из фляги.

– Ну и народу сегодня!

Я наклонился к его уху:

– Ольвин!

– Что?

– Я не могу молчать! Посмотри, какая девушка в первом ряду! Когда я на неё смотрю, меня тянет на подвиги! Да ты не туда глядишь! Вон же она.

Ольвин уже глядел куда надо.

– Замечательная девушка, – согласился он, – если хочешь, я тебя с ней познакомлю.

Такого ответа я не ожидал. Я думал, этот книжный сухарь хотя бы вытянет лицо от изумления и признает наконец, что кроме его сестры на земле есть и другие женщины, достойные внимания, с синими, как озёра, глазами, с лебединой шеей, с тяжёлыми чёрными косами…

– Ты её знаешь?

– Да. Это дочь башмачника Доминицци. Наша местная красавица. Герцогиня Алоиза приблизила её к себе и осыпает милостями, как родную дочь.

Только тут я заметил, что за спиной у неё стоят два холёных телохранителя, а отделка на платье слишком тонка для простой горожанки. В ней было что-то от принцессы и от служанки одновременно. Губы сложены капризно, подбородок надменно приподнят, а глаза добрые и кроткие.

– Познакомь, – сказал я.

Когда представление закончилось, Даная Доминицци уже исчезла. Публика разошлась, солнце покраснело и зацепилось за шпиль костёла, оно медленно и лениво таяло, как масло на сковородке. Снова хотелось жить. Долго и счастливо. Ярко. Необыкновенно. Так, как никогда не получалось, что бы я ни делал.

А потом пришли домой, я умылся тёплой водой, наелся, напился, растянулся на кровати, и мне уже ничего не хотелось. Я был снова сытый домашний кот, всем довольный и ласковый, и сосновым лесом моя комната уже не пахла – она пахла сладкими пирожками и яблоками. И что это со мной случилось там, на площади?

– Энди, я сегодня видела отца, – шёпотом сказала Нолли.

Я сел:

– Когда?

– Когда ходила к портнихе. Он выезжал от герцога. Очень злой. Опять что-то не поделили!

– Он тебя не узнал?

– Я спряталась за угол.

Вид у неё был совершенно несчастный, хоть она и бодрилась. Никогда она ещё не казалась мне такой маленькой и беспомощной! И никогда я не давал себе труда подумать, что будет с ней дальше, с ней, а не со мной. Сегодня я уже изменил ей. В душе. Мне ничего не стоит изменить ей и на самом деле. Я не привык сдерживать свои желания, я слишком себя люблю, я порочен и развращён, хоть и пою о высоких чувствах. Это только слова, слова и музыка.

– Боже мой, – сказал я с отчаянием, – Лючия, ты же ни в чём не виновата…

Она покорно выносила мои торопливые поцелуи, золотые волосы её были распущены, я погрузил в них руки, я уткнулся в них лицом, я вдыхал их аромат и заметил вдруг, что у самых корней они не золотые, а чёрные.

– Ты красишь волосы? – удивился я.