Елена Федина – Малый лев. Преддверие. I (страница 10)

Белая тигрица сидела на краю высохшего бассейна и следила за мной внимательными зелёными глазами. И я понял вдруг всё её пронзительное одиночество! И ужасный рёв её по ночам стал мне понятен. Рёв последней белой тигрицы.

Я обессиленно лёг рядом с ней на радужный пол, закрыл глаза от яркого света, даже не пытаясь понять, где я нахожусь, и почувствовал на лице своём её горячее дыхание, и протянул к ней руки.

Было поздно, гости устали, и я понял, что сказку пора заканчивать. К тому же Изольде она почему-то не нравилась. Именно Изольде, для которой я и старался. Я наскоро выдумал Замок Мертвецов, превратил тигрицу в прекрасную принцессу и провозгласил счастливый конец, как и положено в сказке. Все остались довольны и разошлись с миром.

Мы остались втроём в опустевшей гостиной: хозяева и сказочник. Изольда сидела по-прежнему в кресле у камина, Ольвин начал потихоньку убирать со стола. Он то уходил на кухню, то возвращался, а мы даже не пошевелились, чтобы ему помочь.

– Что-нибудь не так? – спросил я наконец.

Ольвин замер у меня за спиной.

– Я ненавижу белую тигрицу, – спокойно, даже слишком спокойно ответила Изольда.

– За что?! – изумился я.

Она сказала, глядя мне прямо в глаза:

– Белая тигрица растерзала нашу мать.

И пока я искал слова для ответа, она резко повернулась к брату и, опережая его, выкрикнула:

– Да! Да-да! Не смотри так! Мне надоело притворяться, что я ничего не знаю!

– Изольда, ты с ума сошла, – ласково, но с заметным напряжением заговорил Ольвин, – какая тигрица? Нашу мать загрыз медведь, а этой тигрицы вообще в природе не существует. Это выдумки. Вот и Мартин подтвердит. Правда, Мартин?

– Это только сказка, – подтвердил я, с досадой чувствуя, что снова вторгся в какую-то их семейную тайну и Ольвину давно пора меня вытолкать за дверь из своего дома. Развлёк хозяев!

Господи, как он на меня посмотрел, оглянувшись только на секунду! Я всё понял: кто я есть и что натворил.

– Не считай меня за дурочку, Ольвин. Думаешь, кроме тебя, свидетелей больше не было?

– Врут твои свидетели, – сказал он жёстко, – а ты веришь. Кому это ты веришь больше, чем родному брату?

– Родной сестре.

– Что? Нашей сестре?!

– Да. Она всё видела! И я не понимаю, Ольвин, какая разница? Почему ты так хочешь выгородить эту тварь?

Я получил в награду ещё один уничтожающий взгляд и предпочёл тихо удалиться. На душе было скверно. Самое ужасное, что она действительно могла растерзать кого угодно!

А в комнате меня встретила бледная от гнева Нолли. Я уж и забыл, какой она бывает в гневе.

– Я тебя ненавижу, – тихо сказала она, и я понял, что это уже в прямом, а не в переносном смысле, – я ненавижу твои глупые сказки, я ненавижу твою тигрицу! Ненавижу эту тварь!

– Нолли, что с тобой? – спросил я, еле сдерживая раздражение. – Объясни спокойно.

Но она и без моих вопросов уже не могла остановиться:

– Ему ещё надо объяснять! Ты что, забыл, что мы в Тарлероле? Что это совсем рядом с замком Оорла? Думаешь, здесь никто не слышал этой истории? Если тебе не терпится, чтобы нас поскорее нашли, пойди и всем объяви, что ты Энди Йорк, а я Лючия Оорл!

– Я сказочник. Обыкновенный сказочник. А ты моя жена. И мне никакого дела нет до того, что на самом деле тут произошло с каким-то Энди Йорком. Я придумал сказку, и это ещё не повод меня ненавидеть.

Она закусила губу и со стоном отвернулась. Её трясло от злости и отчаяния, причины которых мне понять было не дано.

– Уйди…

Я ушёл. Чтоб испить чашу страданий до конца, постучался к хозяину, решил теперь послушать, что скажет он. Он сидел над толстой книгой, испещрённой непонятными крючками, и писал что-то в блокнот.

– Бить будешь, хозяин?

Ольвин обернулся, и по его взгляду я с облегчением понял, что он уже не злится, а если и злится, то никогда этого не покажет.

– Одного только не пойму, – сказал он со вздохом, – почему ты попал именно в мой дом? Именно ты и именно ко мне?

– Клянусь тебе, что совершенно случайно!

– Значит, Господь Бог играет с нами злую шутку.

За окном догорал поздний июльский закат. Вчера вечером в это же время мы постучались в первый попавшийся дом. И почти сутки Энди Йорк чувствовал себя совершенно счастливым в этом доме, ему показалось, что он нашёл наконец то, что ему нужно. Наверное, ему показалось.

– Что у тебя за книга? Надеюсь, это не секрет?

– Медицинский трактат на древнехарейском.

– Ого! И ты понимаешь по-древнему?

– Понимаю, как видишь.

– И зачем тебе это надо?

– Чтобы вылечить Изольду, разве не ясно?

– Ольвин, и ради этого ты выучил древнехарейский?!

Не знаю, чего у меня в тот момент было больше: удивления, восхищения или недоумения. Не понимал я такого самопожертвования и такой любви всего-навсего к сестре. Ольин усмехнулся:

– Не учил я его.

– А как же? – окончательно запутался я.

– Это у меня врождённое, – сказал он буднично, – я сам об этом не подозревал, пока не узнал случайно. В одном богатом доме, где увлекались древними реликвиями, я увидел осколок амфоры с надписью. Там было написано: «ОЛ КО ВЕ ЬЕ». Молоко овечье, в общем.

– Но так же не бывает, Ольвин.

– Вот как? То, что мне с рожденья достался горб, почему-то никого не удивляет! – Он усмехнулся. – Может, Бог пожалел меня в последний момент и наградил такой способностью? В придачу! Если б отец об этом знал, может, лупил бы меня меньше?.. А впрочем, нет. Он же делал из меня Эриха Второго, а тот не знал древнехарейского!

Я подвинул книгу к себе, чтобы рассмотреть. Она была тяжёлая, с выцветшими и вытертыми пергаментными страницами и абсолютно непонятная. Любопытство моё заставило меня заглянуть и в блокнот, но в его торопливом почерке я разобрал только одно знакомое название: «Долина Двух лун».

Ольвин прислушался к шагам в коридоре, он уже не усмехался, на лице его была тревога.

– Ходит, – сказал он почему-то шёпотом, – как бы с ней опять это не случилось после твоей сказки. Ей нельзя волноваться.

Я захлопнул книгу:

– Мы завтра уедем.

– Что?

– Уедем. Завтра утром.

– Не выдумывай, Мартин. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Я просто боюсь за неё больше, чем допускают приличия… Извини… слышишь? Пошла на кухню!

Постепенно и мне передалась его тревога. Я вспомнил вчерашнюю ночь и Изольду в ночной рубашке с безумными глазами, похожую на вставшую из гроба покойницу, которая вызывает и жалость, и суеверный страх одновременно. Что-то брякнуло внизу и со стуком упало на пол. Мы сорвались с места и кинулись на кухню.

Она сидела с тряпкой на полу и вытирала лужу.

– Боже, что с вами?!

– А с тобой?

– Чайник уронила. Ну и что? Чего вы так испугались, детки?

Нам ничего не оставалось, как нервно рассмеяться.

Нолли не спала, она молча смотрела, как я раздевался, и я всей кожей ощущал, что она меня до сих пор ненавидит. За что, хотел бы я знать!

– Мы завтра уедем, – сказал я, вытягиваясь под одеялом, – если кто-то и догадается, что ты Лючия Оорл, то мы всё равно будем уже далеко. Хозяев я предупредил.