Елена Эйхен – Суженая для лешего. Укрощение строптивого (страница 2)

Но нельзя. Где-то там, в этой тьме – Иванушка. Совсем один.

Я зажмурилась. Простила мысленно матушку за все обиды, попрощалась с родной избой, с Фролом… Всё. Сейчас выйдет из чащи Хозяин, сгребёт когтистой лапой – и поминай как звали.

Сжала кулаки. Глубоко вдохнула. И шагнула под кроны.

В тот же миг метель стихла – будто кто невидимый захлопнул дверь. Навалилась такая тишина, что я слышала собственное дыхание. Только снег поскрипывал под валенками.

Лес молчал. Слушал. Ждал.

Внезапно впереди мелькнула тень.

Я застыла. Сердце оборвалось.

Вот оно.

Началось.

***

Сугроб у корней старого дуба шевельнулся. Из-за ствола шагнула высокая фигура.

Я зажмурилась, втянула голову в плечи – и приготовилась к худшему.

Тишина.

Ни рыка, ни ледяного дыхания в лицо. Только собственное сердце грохочет в ушах.

Я осторожно приоткрыла один глаз. Потом второй. И обмерла.

Передо мной стояло вовсе не чудище с клыками и когтями-серпами. На утоптанном снегу, скрестив руки на груди, застыл… человек? Высокий, широкоплечий, в странном кафтане, будто сшитом из еловых лап, коры и сухих трав. Из-за пояса, сплетённого из корней, торчал охотничий нож.

Он и впрямь был косматый – густые волосы падали на глаза, борода скрывала пол-лица. Дикарь дикарём. Взгляд такой хмурый и недобрый, что я попятилась.

Но тут он поднял голову, и лунный свет упал ему на лицо.

Я забыла, как дышать.

Глаза. Человеческие, живые. И такого цвета, какого я в жизни не видала – светлые, прозрачные, будто вода в роднике. Они смотрели на меня с тем же изумлением, с каким, верно, и я глядела на него.

Никаких когтей. Никаких клыков. Никакой гнилой коры вместо кожи – просто обветренное лицо, заросшее бородой.

«Ростом до неба, значит?» – пронеслось в голове. Да он всего-то на голову выше Фрола!

Я стояла разинув рот, как последняя дурёха. Хозяин леса, гроза округи, похититель девиц – оказался хмурым парнем в чудном одеянии.

Совсем не таким, каким я его себе представляла.

Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Некогда разглядывать его глаза, пусть и невиданные. Кто бы он ни был – леший, не леший – время уходило. А чего ждать от этого лесного жителя, я не ведала.

– Эй… – голос дрогнул, но я упрямо вскинула подбородок. – Мне к Яге надо. Её гуси братца моего унесли. Пропусти по-хорошему. А лучше – дорогу покажи.

Хозяин нахмурился. Смерил меня тяжёлым взглядом с головы до ног.

– Одна в лесу пропадёшь, – сурово ответил он, и голос у него оказался низким, рокочущим, как скрип вековых крон. – А я не поведу.

Отвернулся – мол, разговор окончен.

Но вдруг замер. Медленно обернулся.

Его неземные глаза скользнули по мне, и в этом взгляде внезапно вспыхнула какая-то совершенно дикая мысль. Я даже отступить не успела. Молниеносный бросок – и сильные руки сгребли меня в охапку.

– Пусти! – я забилась, закричала, молотя кулаками по его мохнатому кафтану. – А ну, пусти, ирод лесной! Помогите!

Но он не слушал.

Игнорируя мои вопли, дикарь развернулся и решительно потащил меня прямиком в непроглядную, чёрную чащу.

Глава 2. Странная помолвка

Лес вокруг нас жил.

Стоило дикарю ступить в сугроб, как ветки орешника сами собой раздвигались, пропуская его, а меня так и норовили хлестнуть по лицу.

– Куда ты меня тащишь?! – я колотила кулаками по его спине, пыталась ухватиться за проплывающие мимо стволы, но пальцы лишь скользили по коре. – Пусти, кому говорю! Мне надо брата спасать!

Но похититель молчал. Он шагал широко, не оглядываясь, только крепче прижимал меня к плечу широкой рукой.

Мы шли недолго, но я успела промёрзнуть до костей и охрипнуть от крика. Вдруг деревья расступились. Я ожидала увидеть избушку на курьих ножках или мрачную пещеру, но перед нами возвышался дуб. Не просто дерево – настоящая гора древесины, крона которой терялась где-то в снежной мути ночного неба. Корни его, толщиной с добрый дом, выпирали из-под земли, образуя причудливые арки.

Леший – или кто он там был – рывком сбросил меня с плеча и поставил на ноги у расщелины между корнями.

– Входи, – прорычал он.

– И не подумаю! – огрызнулась я, пошатнувшись на затёкших ногах.

Он молча подтолкнул меня в спину. Пришлось нырнуть в темноту, чтобы не упасть носом в снег.

Внутри оказалось неожиданно просторно и тепло. Пахло сушёными грибами, прелой листвой и почему-то липовым мёдом. Стены заменяла живая древесина, а вместо пола лежала утоптанная земля, усыпанная хвоей. Посреди этого логова в углублении тлели угли, не давая дыма, но разливая вокруг мягкий, красноватый свет.

– Явился, окаянный, – проскрипел голос, от которого с потолка посыпалась труха.

Я вздрогнула и попятилась, едва не наступив на ногу своему похитителю. Из полумрака, прямо из переплетения корней, отделилась фигура.

Если мой конвоир был похож на человека, хоть и одичавшего, то этот старик напоминал оживший пень. Борода у него была зеленовато-серой, словно мох, нос – сучковатым, а на голове вместо шапки гнездилась какая-то ветошь. Он сел на выступ стены, и, казалось, мгновенно в него врос.

– Где тебя черти носят? – Старик грозно сдвинул брови, похожие на кусты можжевельника. – Я уж думал, волки тебя задрали. Или лесорубы.

Дикарь, ещё минуту назад такой грозный, вдруг ссутулился и шагнул вперёд, заслоняя меня плечом.

– Дела были, батя.

– Дела у него! – Старик крякнул. – А тут Кикимора опять прибегала. Визжала так, что у меня все белки разбежались. Говорит, ты от неё бегаешь, нос воротишь. Грозилась болото разлить до самого березняка, коли свадьбу не сыграем к весне.

Я переводила взгляд с одного чудища на другое. Свадьба? Кикимора? Куда я попала? Надо было бежать, пока они ругаются, но ноги от страха приросли к полу.

– Не будет свадьбы, – буркнул леший.

– Это как же не будет? – Старик начал подниматься, и теперь я увидела, какой он огромный. – Слово дано! Род болотный с лесным породниться должен! Или ты хочешь, чтобы она нам все тропы тиной затянула?

– Не будет, потому как занято моё сердце, – громко, с каким-то отчаянным вызовом выпалил леший. – Вот. Невесту притащил.

Он шагнул в сторону и дёрнул меня за рукав, выставляя на обозрение, как мешок с репой.

Я поперхнулась воздухом.

– Чего? – только и смогла выдавить я.

Старик замер. Его маленькие, тёмные глазки-бусинки уставились на меня. Он подошёл ближе – тяжело, переваливаясь, скрипя суставами. Протянул руку, похожую на корягу, и бесцеремонно повернул мою голову к свету, рассматривая лицо.

– Человеческая, что ли? – недоверчиво протянул он. – Тощая больно. И глаза перепуганные.

– Зато смирная, – соврал «жених», не моргнув глазом. – И хозяйственная.

– Смирная? – Я, наконец, обрела дар речи и вырвалась из хватки старика. – Да вы что, белены объелись? Какая я тебе невеста?! Я тебя первый раз вижу, чучело ты огородное!

Старик вдруг расплылся в улыбке – жутковатой, щербатой, но искренней.

– Ишь ты! Голосистая. Не то что та, болотная, – всё пищит да жалуется. – Он довольно хлопнул себя по колену. – Ну, Елисейка, удивил. Коли так – пусть живёт. Всё лучше, чем с жабами родниться. Человеческая кровь – она горячая, живая.