Елена Эйхен – Суженая для лешего. Укрощение строптивого (страница 1)
Елена Эйхен
Суженая для лешего. Укрощение строптивого
Глава 1. Крещенский переполох
За окном трещал мороз – такой лютый, что брёвна в стенах глухо постанывали. Но в натопленной горнице было тепло и спокойно. Пахло оплывающим воском, сушёной мятой и сладкими пирогами с брусникой. Полумрак разгоняли лишь несколько свечей, бросая на стены причудливые пляшущие тени.
Самое время для святочных гаданий.
Я сидела в кругу подружек в своём лучшем платье, до побеления пальцев вцепившись в косу. Дурная привычка: стоило заволноваться – руки сами тянулись к волосам. А как тут не волноваться? В тазу с водой медленно застывал воск, и я с замиранием сердца пыталась разглядеть в его очертаниях плотницкий топор. Или хоть стружку. Все мои мысли в тот вечер занимал Фрол-плотник – первый парень на деревне.
– Ой, гляди, Алёнка, у тебя медведь! – хихикнула Дуняша, самая бойкая из подружек, тыча пальцем в бесформенную восковую кляксу.
– Скажешь тоже – медведь, – я фыркнула, стараясь скрыть досаду, и закинула косу за спину. – Это сруб. Значит, к хозяйственному мужу. К Фролу!
Девичий смех рассыпался по горнице. Гадать на суженого было весело – но вскоре тени на стенах стали казаться слишком длинными, а вой ветра за окном – слишком тоскливым. И тогда Дуняша, любительница пощекотать нервы, понизила голос:
– А знаете, девоньки, чего в лесу творится? В Заповедном-то…
Повисла тишина. Мы разом вспомнили, что деревня наша стоит у самой кромки чащи.
– Говорят, проснулся Хозяин лесной, – зашептала Дуняша, округлив глаза. – Леший. Да такой лютый, какого деды наши не видывали. На человека-то и не похож вовсе: ростом до неба, вместо волос – мох седой да ветки, а когти – что серпы. Рыкнет – медведи со страху в берлоги забиваются.
Я снисходительно хмыкнула: ну и чушь! – но почему-то поплотнее закуталась в шаль.
– Спит он на голой земле, в сугробе, а ест сырое мясо, прямо с костями, – Дуняша явно упивалась нашим страхом. – И людей терпеть не может. Забредёт охотник в чащу – пиши пропало. Глянет на него Леший, дыхнёт морозом – и нет человека. Стоит на его месте трухлявый пень.
Кто-то из девушек испуганно охнул.
– Но хуже всего, – Дуняша подалась вперёд, и пламя свечи снизу осветило её лицо, – хуже всего, ежели ему девка приглянется. Молодых да румяных любит. Утащит в самую чащу – и поминай как звали. Была девка – стала нечисть лесная.
Я расхохоталась, разбивая наваждение.
– Ой, Дунька, ну и сказочница! Сырое мясо, когти-серпы… Это ж дикарь какой-то, а не Хозяин леса. Да и на кой лешему девки? Ему кикимор болотных мало?
Подруги облегчённо засмеялись. Морок рассеялся, снова запахло пирогами, а страшилки стали просто глупыми байками.
Но тут свеча затрещала и погасла, а за окном протяжно ухнул филин – и по спине у меня пробежал холодок. Пальцы сами нашли кончик косы. Конечно, ни в каких леших я не верила. Но в груди поселилась странная тревога, будто Заповедный лес подступил к самому порогу и прислушивается.
И тут дверь с грохотом распахнулась.
***
Девчата завизжали. Дуняша побледнела и чуть не опрокинула таз с воском.
– Алёнка! Алёнка, ты тут?! – раздался до боли знакомый ломающийся басок.
Я выдохнула. Никакой не леший.
В дверях стоял соседский Васька, друг моего братца. Весь в снегу, шапка набекрень, глаза круглые – дышит так, словно от самой столицы бежал без остановки.
– Васька? Ты чего всполошился? – нахмурилась я. – Случилось что?
– Алёнка… там… там это… – он никак не мог отдышаться. – Там Ванька твой!
Я похолодела. Иванушка. Ну конечно, кто же ещё. Если в деревне что загорелось, утонуло или сломалось – к бабке не ходи, в самой середине беды непременно сыщется мой младший братец.
– Что на этот раз? – я обречённо вздохнула. – Опять у старосты петуха с забора утащил? Или на спор в прорубь сиганул?
– Хуже! – Васька, наконец, отдышался и жалобно шмыгнул носом. – Мы на речку пошли. А там гуси-лебеди Ягины на льду сидели. Ну, Ванька и давай хорохориться – мол, взрослый уже, не боюсь я их, сейчас им перья-то повыщипываю! Стал снежками швыряться да дразниться. А они… они как взовьются! Налетели тучей, схватили его за тулуп – и в небо!
У меня потемнело в глазах.
Гуси-лебеди. Снова.
Давно это было, словно в другой жизни: мне десять, брату пять, я заигралась с подружками – а крылатые твари унесли его к Бабе-Яге. Тогда я чудом его вызволила. Но Иванушка-то вырос! Ему четырнадцатый год, усы пробиваются! И что за дурья башка – полезть дразнить волшебных птиц?
– И куда… куда они полетели? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– В Заповедный лес, – прошептал Васька, втягивая голову в плечи. – Прямиком туда.
В горнице стало тихо-тихо.
Все мои девичьи мечты – и Фрол, и сватовство, и свой дом – всё разом обратилось в пепел. Вместо гуляний – мороз и чудища. Вместо посиделок с милым – погоня.
Меня захлестнула такая досада, что захотелось сесть на пол и зареветь. Или стукнуть кого-нибудь. Желательно братца – но до него ещё добраться надо.
– Вот же… – процедила я сквозь зубы. Рука сама дёрнула косу так, что в глазах защипало. – Я ему уши надеру!
– Алёнушка, ты куда?! – ахнула Дуняша, когда я решительно шагнула к выходу. – С ума сошла? Ночь на дворе! Там же Леший! Сожрёт и костей не оставит!
– Пусть подавится, – буркнула я, сбрасывая нарядную шаль.
Стянула с крючка овчинный полушубок, натянула старые валенки, повязала платок потуже. Сердце колотилось, руки подрагивали – но внутри разгоралась упрямая злость. Если с этого дурня хоть волос упадёт – сама тех лебедей на подушки пущу!
– Сидите тут, – бросила я притихшим подружкам. – И матушке пока ни слова, у неё сердце слабое.
Толкнула тяжёлую дверь – и шагнула в метель. Крещенский мороз ущипнул лицо. Впереди чернела стена Заповедного леса. Что ж… вот и проверим, правду ли люди про Хозяина сказывают. И есть ли он вообще.
***
Я бежала по заснеженной улице. Морозный воздух драл горло, колючий снег бил в лицо, полы полушубка хлопали по ногам. Шаль то и дело сползала – я машинально поправляла её, проваливаясь в сугробы.
Деревня справляла Святки. Почти в каждой избе дрожал огонёк свечи, девичий смех долетал сквозь ставни. А мне – только собачий брех да вой метели.
На окраине мелькнула изба Фрола. Сердце кольнуло: завтра он придёт на рынок, станет высматривать меня в толпе – а меня и след простыл. И поди объясни потом, куда я подевалась в крещенскую ночь…
Чем ближе подступал Заповедный лес, тем быстрее таяла моя храбрость.
Слова Дуняши, над которыми я так беспечно смеялась в тёплой горнице, теперь стучали в висках.
«Ростом до неба… когти – что серпы…»
А если правда?
Впереди заскрипела сосна – и мне почудился утробный рык. Я сглотнула. А вдруг не сказки это? Вдруг он и впрямь там, во тьме, поджидает?
«Дыхнёт морозом – и стоит пень…»
Иванушка, дурень! Ну что тебе на печи не сиделось?!
Я остановилась на самой границе. Здесь заканчивался наш мир – обжитой, понятный – и начинался чужой. Деревья стояли так тесно, что сплетались ветвями в сплошной чёрный свод. Ни огонька, ни тропки. От леса веяло такой древней, глухой силой, что ноги сами просились назад – домой, под тёплое одеяло, к материнскому голосу.