Елена Эйхен – Суженая для лешего. Укрощение строптивого (страница 3)
Елисейка? Его зовут Елисей? Имя было слишком человеческим, слишком мягким для этого угрюмого детины.
Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю об их семействе, о свадьбах и о том, куда им стоит пойти вместе с их Кикиморой, но тут стены дрогнули. По корням прошёл низкий гул, словно земля тяжело вздохнула.
Старик встрепенулся, приложил большое ветвистое ухо к стене.
– Опять медведь-шатун на дальней границе буянит, – он недовольно цокнул языком. – Спасу нет. Ладно, молодые. Обживайтесь. А я пойду, порядок наведу. Вернусь – проверю, как наша невеста печь топить умеет.
И он исчез. Просто шагнул в стену, и кора сомкнулась за его спиной, будто его и не было.
Мы остались одни.
Я медленно повернулась к Елисею. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня исподлобья.
– Ну, – тихо начала я, чувствуя, как злость вытесняет страх. – Сейчас ты меня отпустишь. И покажешь дорогу назад. Или я твоему батюшке расскажу, какая я «смирная». Я тебе тут такой бунт устрою – Кикимора ангелом покажется.
– Не расскажешь, – спокойно ответил он.
– Это почему же?
– Потому что тогда я тебя ни к какой Яге не поведу.
Я замерла. Иванушка. Гуси-лебеди.
Елисей подошёл ближе. Теперь без елового тулупа, в одной рубахе, подпоясанной верёвкой, он казался ещё шире в плечах.
– Слушай меня, Алёна, – сказал он жёстко. – Мне эта женитьба нужна не больше твоего. Батя наседает, с болотом нас свести хочет. Если узнает, что ты не невеста, а так, мимо проходила – вышвырнет тебя в снег, а меня к Кикиморе под венец погонит.
Он сел на чурбак, заменявший лавку, и начал стягивать промокшие лапти.
– Предложение у меня такое. Ты до конца зимы изображаешь мою суженую. Ведёшь хозяйство, батю ублажаешь пирогами, не ноешь. А я тебя за это к Яге проведу.
– До конца зимы? – ужаснулась я. – У меня брата съедят за это время!
– Не съедят. Яга детей не ест, она их… к делу приставляет. – Он неопределённо махнул рукой. – Но сама ты до неё не доберёшься. Лес сейчас дикий, чужаков не жалует. Замёрзнешь через версту. Или волки съедят. А я тропы знаю. Проведу.
Он поднял на меня свои странные прозрачные глаза.
– Решай. Либо ты моя невеста – и мы спасаем твоего братца. Либо иди на все четыре стороны. Дверь там.
Глава 3. Двое в комнате
– Ладно, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как слова горчат на языке. – Будет тебе невеста. Но запомни, леший: если хоть волос с головы брата упадёт, или ты меня обманешь – я тебе этот дуб на лучины распущу. Своими руками.
Елисей лишь хмыкнул, ничуть не испугавшись моей угрозы.
– Договорились.
Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, – видимо, полагая, что я потащусь следом. И я потащилась, злясь на себя за это.
Снаружи дуб выглядел как дуб. Ну, огромный – да. Ну, древний – конечно. Но всё же дерево, а не терем. Я ожидала, что внутри будет дупло, тесное и тёмное, пропахшее прелой листвой.
Я ошиблась.
За грубым лазом в корнях открылся коридор – настоящий, с земляными стенами, переплетёнными корнями, и потолком, достаточно высоким, чтобы Елисей шёл, не пригибаясь. Коридор ветвился. Уходил вниз. Уходил в стороны. По стенам тлели зеленоватые огоньки – не огонь, не светляки, что-то лесное, чему я и названия не знала.
– Сколько тут комнат? – вырвалось у меня.
Елисей дёрнул плечом, не обернувшись.
– Не считал.
Я заглянула в один из проёмов – просторная зала, потолок теряется в переплетении ветвей. В другой – что-то похожее на кладовую, заставленную горшками. В третий я сунуться не успела: Елисей свернул, и я побоялась отстать и заблудиться в этом странном дереве.
Он привёл меня в комнату – тесную, низкую, пропахшую смолой и сухим мхом. Одну. На двоих.
– Отец велел, – бросил Елисей, заметив мой взгляд. – Невеста должна показать, чего стоит. Хозяйство вести, очаг держать. – Он усмехнулся. – Так что живём вместе. Пока не решит, что ты сгодилась.
Я огляделась.
Ни занавески, ни перегородки, ни намёка на приличие. Земляной пол, корни по стенам, и тот же зеленоватый свет – тусклый, как гнилушка.
Зато на стенах висели портреты.
Я моргнула, решив, что мне мерещится, но нет – самые настоящие портреты, нацарапанные на бересте и вставленные в рамки из коры. На одном Елисей стоял бок о бок с Кощеем – оба хмурые, оба в чём-то меховом, и если бы не подпись корявыми буквами, я бы не сразу разобрала, кто из них кто.
На другом он позировал со здоровенным кубком в руке, грудь колесом, патлы дыбом – и выражение лица такое победное, будто одолел Змея Горыныча. Хотя судя по резной надписи внизу, кубок был за что-то вроде «Лучший рёв на ночь Купалы». Или «Самая косматая борода Зачарованного леса».
Вот дела!
Я перевела взгляд с портрета на оригинал. Оригинал был хуже. Волосы – спутанные космы, торчащие во все стороны, с застрявшими в них хвоинками, парой сухих листьев и чем-то подозрительно похожим на паутину. Борода – не борода даже, а заросли, из которых выглядывал нос и поблёскивали глаза – единственное, что напоминало о том, что передо мной всё-таки существо разумное, а не куст, научившийся ходить.
Елисей небрежно кивнул на кучу еловых веток в дальнем углу, прикрытую потёртой шкурой.
– Спать будешь там. И не храпи. Я чутко сплю.
Я открыла рот, чтобы сказать ему всё, что думаю о нём, о Лесном духе и о еловых ветках, – но осеклась. Потому что Елисей стянул через голову рубаху, швырнул её в угол и растянулся прямо на земле. На голой земле. Без подстилки, без подушки, без ничего. Как зверь, нашедший удобное место под кустом. Только куста не было.
Он закрыл глаза, и я решила было, что уснул, – но из коридора вбежала лисица. Мелкая, рыжая, с подпалиной на боку. В зубах она тащила что-то тёмное, бесформенное, и когда бросила это у ног Елисея, я поняла – мясо. Сырое.
Елисей сел, взял кусок и впился зубами – как в краюху хлеба. Покосился на меня.
– Будешь?
И протянул второй кусок.
У меня свело желудок – не от голода.
– Нет. Спасибо. Я ем за столом. И… не это.
Елисей пожал плечами – мол, как хочешь – и вгрызся снова. Лисица улеглась рядом, пристроила морду ему на колено. Он кинул ей обрезок – цапнула на лету.
Семейный ужин.
Я отвернулась, села на лежанку – ветки кольнули сквозь шкуру – и уставилась в стену.
Вот, значит, как. Вот моя новая жизнь. Жених, который спит на голой земле, ест сырое мясо и рычит на лисиц. Комната без двери. Кровать из еловых лап. И я – невеста, которая должна ещё доказать, что «сгодилась».
С ума сойти…
Я подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. В горле стоял ком, глаза жгло, и очень хотелось разреветься – громко, по-детски, навзрыд. Чтобы кто-нибудь услышал, пришёл и сказал: «Всё, хватит, пойдём домой».
Но никто не придёт. Дом далеко. А Иванушка – ещё дальше.
Вот так я и сидела, пока Елисей не уснул. А засыпал он как зверь – мгновенно, не ворочаясь. Дыхание выровнялось, стало тяжёлым. Лисица свернулась у его бока.
Тогда я подняла голову.
Хватит.
Вытерла глаза – зло, быстро. Вдохнула. Выдохнула.
Если Лесной дух хочет проверить, какая из меня хозяйка, – пусть проверяет. Если ему нужна невестка, которая умеет вести дом, – он её получит. Но невестка – это полдела.
Я глянула на Елисея. На спутанные космы, засохшую кровь на подбородке, босые ноги в земле.
Жениха тоже придётся привести в порядок.