Елена Евдокимова – Первый глоток (страница 11)

Из слов Тэни Людмила поняла всего три: «площадь», «ватага», «проклятие». Чтобы испугаться их оказалось достаточно – для Людмилы, но не для Насти.

Нельзя сказать, чтобы девочка не ведала страха. Боялась, конечно… Людмилы, советов ее. Все, понимаешь, назло делала. И на площадь отправилась из вредности, не иначе. И вляпалась. Теперь иди ее, выручай.

Ветер бросал в лицо пыль и песок. Людмила ругалась сквозь зубы. Усилий она прикладывала много, но заросли белис, взяв пример с горизонта, по-прежнему маячили далеко впереди. А там еще берег, гореновый бор.

Плохой из калеки спасатель.

***

Редкий сход слышал больше речей. Грерокцы перебивали друг друга. Раз едва не подрались – Жаккод остановил.

Поостыв, вспомнили о привезенных ватагою с Разбегайки чужаках, помянули о странной одежде, о чудном языке. Долго спорили о следах озерки: вроде были они, а вроде и нет. Конец перепалке положил дед Вас. Сомневаться, мол, оно каждому позволено, а только сам он те следы видел и со своего слова не свернет.

От старого кузнеца отступились. Но тут ватажники завели речь о Танце.

Гладко прошел он – спору нет. Но вот внезапная немочь ведуньи? За два дня до Танца все видели – здоровой ведунья была. И после, на гулянье, хворой не сказывалась. Уж не порчу ли кто навел, а после Танца снял? Воспитанница ведуньи, чай все помнят, ночью исчезла, словно боялась людям в глаза смотреть, а последние дни так и вовсе поселок стороной обходила.

Рассказчики из ватажников были плохие, но слушали их внимательно. Жертвы остались в лесах у озер – в поселок вернулись герои. Дед Вас затерялся в толпе, старейшины помалкивали. А староста? Он не помогал и не мешал ни Насте, ни грерокцам.

Наконец, догадки истощились.

– Ну, Насти? – Жаккод повернул-таки голову в сторону обрыва. – Тебе есть, что сказать?

– Я… – воспитанница ведуньи вздрогнула. – Я сделала все, как надо. Честное слово! Да и зачем мне ватаге мешать? Чтобы весной сидеть на воде и луссаре?

Над скалой заметались смешки.

– Голодающая ведунья, – скрипучий женский голос подошел бы орлянке. – Эй, люди! Слыхал кто о такой диковине?

– Во-во! И я про то кумекаю, – поддакнул, стоящий напротив Жаккода, плешивый старик. – Да и с чего ей бояться проклятья-то? Нечего ей бояться.

Настя от отчаяния осмелела:

– Так отмечена я духами или нет?

– Отмечена, милочка, отмечена, – плешивый хихикнул. – Вот только духами ли?

– Между прочим, она над обычаями нашенскими насмехается, – донеслось с краю площадки.

После краткой сумятицы вперед вытолкнули Товена.

– Ишь какой прыткий! – буркнул староста и громче спросил: – Насмехается, говоришь?

– Ага, – голос Товена звенел от волнения. – Это в день первого Большого круга случилось. Тэни с уважением к ней, как к ведунье, тогда подошла. Мол, да услышат тебя духи и прочее. А Насти рассмеялась, корить ее начала. Тэни потом с ней встречаться боялась. Вот и теперь где-то прячется.

– Врешь ты все! – воскликнула Настя. – Не было такого!

– А вот тут, милочка, ты лукавишь, – пропел бархатный голосок. На площадку выкатилась одна из толстушек-болтушек. Живот, будто студень под платьем вздрагивает, безрукавку не застегнуть – мала.

Насте захотелось вцепиться сплетнице в раскормленную морду.

Нет, не получится – сторожа из круга выйти не дадут.

Толстуха обхватила руками живот:

– Видели мы тебя у Бабьего спуска-то. И подружку твою видели. Чего Маркуша молчит, того не ведаю, а за себя скажу. Смутила ты девоньку. И смехом-насмешкой, и словами укоризненными. Страсть как смутила. Перед духами в том поклясться могу.

– А я поклясться могу, что у Насти нож заговоренный имеется, – поспешил вставить Товен. – Видом странный и ржа его не берет.

– Ножа милый не видела – врать не стану. А сестренку твою пожалела. Стоит красавица ненаглядная, личико бледное…

– Ты слова Насти припомни, – прервал сплетницу Жаккод. – Ишь распричиталась!

Толстуха насупилась, еще больше выпятила живот:

– А ты меня, староста дорогой, не сбивай. Волнительно мне на Скале говорить. Страсть как волнительно. А дочурку твою Насти до того смутила – девонька корзину со бельем стираным у спуска забыла. Мы с Маркушей поднимаемся, а она стоит – корзина Тэнина. Хотели вам занести, да скумекали: спохватится девонька, обратно кинется…

– Да ты не о белье – о Насти сказывай.

Толстуха удивилась:

– А я о ком? Как сыночек твой…

– Я о Насти спрашиваю! Говори или уходи.

Толстуха попятилась за спины ватажников:

– Да я уж сказала все.

Товену затеряться в толпе не удалось. Бледный и всклокоченный, он переминался с ноги на ногу.

«Так тебе и надо! – подумала Настя. – Борец за правду. Про орлянку, так смолчал! А про нож…» Рука коснулась пояса. Пусто! И ножен нет. Не сорваны – сняты. Только когда? И кем?

Размышления прервал голос старосты – Жаккод созывал старейшин. Совещались долго. Спорили, ругались вполголоса. Грерокцы, презрев обычай, тянули шеи, стараясь уловить, кто о чем говорит. До Насти долетало только глухое ворчание реки.

Дружный кивок головами, и, разом умолкнув, старейшины поспешили к скамьям. Староста вышел вперед.

– Я, Жаккод, староста поселка Грерок – да будет почитаем наш дух-покровитель – от имени совета старейшин объявляю: мы думали и решили.

Жаккод поднял руку, подождал пока смолкнут разговоры.

– Озерное проклятие настигло ватагу по вине Насти, – продолжил староста. – Обычай предков велит отдать ее Ревухе. Но! – Жаккод повысил голос: – Насти отрицает свою вину, и по тому же обычаю, мы разрешаем воспитаннице ведуньи положиться на милость Повелителей – самой прыгнуть с Судной скалы. Отказ от прыжка равносилен признанию вины. Решение должно быть исполнено незамедлительно.

По скале прокатилась волна, бормоча, выплеснула особо нетерпеливых на площадку перед скамьями и втянула обратно – дальше, чем прежде стояли.

Жаккод обратился к сторожам:

– Вы начали, вам и на край вести.

Косясь на старосту, мастеровой с ватажником подхватили Настю под руки и поставили на край обрыва. Ворчание реки сделалось громче. Лицо осыпала водяная пыль. На пенящиеся водовороты смотреть было жутко, и Настя невольно отступила назад.

– Нельзя! – ватажник подтолкнул юную ведунью на прежнее место.

Настя оглянулась. Десятки лиц, сотни глаз. Ненависть и горе растворились среди любопытства. Вот и Товен: щеки бледны, в глазах растерянность. «Вспомнил-таки, чем на Судной скале разговоры кончаются», – подумала Настя и тут же выбросила сына старосты из головы – на скале появилась новая фигура: рука сжимает сучковатую палку, одежда с чужого плеча, волосы растрепаны, да и не расчесывали их давно.

«Людэ? Здесь? Узнала-таки! Хотя, как не узнать, если дорога на луг идет мимо лачуги».

Людмила говорила с Жаккодом, что-то втолковывала, сбивалась, с досады мотала головой и начинала вновь. Староста терпеливо отвечал. Река заглушала слова, но Настя видела, как чаще и чаще сбивается Людмила, как резче и короче становятся ответы Жаккода. Наконец староста махнул рукой и встал. Людмила покачнулась. Видно, нога подвела или голова закружилась.

«И здесь бесполезна. Совсем бесполезна!» – с ожесточением подумала о соплеменнице Настя.

– Совет сказал «незамедлительно»! – подойдя к сторожам, повторил Жаккод и вдруг, обращаясь к воспитаннице ведуньи, тихо добавил: – А ты, чем стоять, лучше бы сапоги сняла.

– Не дождетесь! – буркнула Настя. Вспомнилась недавняя пропажа. Сперва нож отобрали, а теперь… на сапожки позарились?

– Не дури! – неожиданно мягко сказал Жаккод. – Глупцам духи не помощники, а от сапог в воде избавиться тяжело. Прилипают они и ко дну тянут. Снимай, говорю!

Настя опешила, не столько от слов, сколько от доброго тона. «Это он обо мне печется или к встрече с ведуньей готовится?» – явилась крамольная мысль. Сторожа, повинуясь старосте, отступили. Придерживаясь о скалу, Настя стянула сапожки.

– Ты, – староста указал на мастерового, – будешь считать. Коли дойдешь до пятидесяти, а Насти не воспользуется своим правом – ты ей поможешь. Начинай!

Парень обернулся на собравшихся грерокцев, словно надеялся, что найдется желающий его заменить. Толпа оставалась недвижной.

– Ну?! – рявкнул Жаккод.

– Один, два…

Страж едва шевелил губами, но Насте чудилось, будто слова сотрясают Скалу.