Елена Евдокимова – Первый глоток (страница 10)

– Ой, мамочки, – Тэни с опаской покосилась на начинающийся за огородами лес. – Где искать-то?

– На Сухом болоте. За огородом мостки – видишь? Там тропинка. Прямо до расколотого камня ведет. Оттуда с горки все болото видать. Иди, пока гости не заявились.

Тэни послушалась. Настя смотрела ей в след, а в душу ползли сомнения.

На площади крик? Там и драки случаются. А Тэни за последнее время чего только не привиделось. Вот стыдно-то будет, если ведунья примчится зря.

Подождав, пока дочка старосты скроется в зарослях, Настя вернулась на дорогу, пройдя мимо построек, пробралась к реке. Между амбарами и обрывом тянулась тропинка. Ее окаймляли плети камнееда. Жесткие, похожие на ладонь листья радовали глаз: летом сочной зеленью, а теперь, осенью, ярким пурпуром. Послушать грерокцев, тропинкой не пользовался никто. А вот, поди ж ты, не исчезала.

До ближайшего к площади огорода Настя добралась без встреч и неприятностей. И те, и другие сулил рокот. Низкий и грозный, он то затихал, то набирал силу.

Толпа взяла в кольцо Дом решений. Тут же стояли телеги. Староста что-то кричал с крыльца, но его мало кто слушал. Ржали лошаны. Причитали и выли матери и жены, сыпали проклятьями отцы и деды погибших. Зеваки роптали и требовали наказать виновных. Имя младшей ведуньи повторялось часто и громко. Поминали и ведунью, но реже, с оглядкой.

Отпрянув, Настя села на корточки, прижалась спиной к плетню. «Убедиться хотела? Так убедилась. А теперь… бежать отсюда и поскорей».

С площади донесся вопль. Настя не удержалась – выглянула.

Толпа, лошаны, телеги. В пыли у Дома решений лежит старуха, распустив седые космы, бьет руками по растрескавшейся земле.

Двое зевак кинулись поднимать безумную. Настя приметила Товена. Брат Тэни бегал вокруг, но протиснуться между старшими ему не удавалось. Старуху унесли. Товен с досады пнул камень. Тот запрыгал в сторону обрыва. Товен проследил его путь. И встретился взглядом с Настей.

Не моргнуть, не вздохнуть. Голоса умерли, люди превратились в истуканов. Остался сын старосты. Неестественно медленно рука Товена поднялась, рот приоткрылся. Раздавшийся следом звук Настю поразил. Неожиданно громкий, он больше походил на скрип.

Скрип плетня?

В тот же миг, точно луссар за ботву, юную ведунью схватили за волосы и потянули вверх. Настя взвизгнула и выпрямилась.

– Таг, таг, таг, – прогнусавил над ухом старческий голос. – Тот-то я гадаю, гто это там у меня, у гворого, за оградой таится? Эй, вы, гто покрепче, сюда давай! Давай, давай, поторапливайся, а то вон как брыхгается!

Первым у плетня оказался мастеровой: поверх одежды повязан фартук, в волосах щепки, а на лице ухмылка. Настя по ней и черканула – ногтями. Парень отпрянул, но рядом уже сопел бородатый, со свороченным носом ватажник. Настину руку он перехватил. Цедя проклятия, мастеровой поймал другую. Бдительного деда отпустили домой. В горле старика булькало и клокотало. В такт кашлю сотрясалась изуродованная горбом спина.

«Дед Серена, – признала Настя. – А Дарини говорила, будто он не встает…»

Юную ведунью вытолкнули на площадь. Белые пятна лиц, темная полоса одежд. Толпа притихла. Или это у Насти заложило уши? Подгоняемая ветром, от берега к Дому решений волна за волной катилась пыль.

– Ну что, довольна? – разодрал тишину старушечий визг.

Толпа качнулась, поглотила Товена и зевак, выплеснула вперед ватажников. Настя попыталась вырваться. Куда там!

Площадь, будто взорвалась.

– На горе на нашенское посмотреть пришла?

– Вона, как глазищами зыркает. Говорю вам, это она виновата – прогневала духов, а нам отвечать.

– Во-во! И как не прогневать-то? Она ж это… чужая она.

– Ясно чужая. И не духам, чай, – демонам служит.

– Во-во! Я и говорю – отродье она демоново.

– Чай и я о том. Жечь ее надобно!

– Же-ечь?! – взвизгнула простоволосая старуха и, потрясая кулакам, повернулась к толпе. – Ишь чего выдумали! Да я за Лерона, за сыночка, ее своими руками…

– А я – за Жилка, – в упор глядя на Настю, проговорила рослая молодая женщина с бледным узким лицом.

Ни к месту Насте вспомнилось это же лицо. Недавно, да. Этой весной, глаза узколицей были влажны не от слез, а от счастья, а голову охватывал свадебный, из цветов плетеный венок.

– Эй, бабы, охолоните чуток, – попробовал вмешаться дед Вас, но старого кузнеца оттеснили.

Узколицая со старухой рванулись к Насте, но самой проворной оказалась толстуха в засаленном платье: взвыла дурным голосом и вцепилась «демонову отродью» в волосы. Узколицая, подскочив, отвесила Насте пощечину. Когда подоспела старуха, выяснилось, что для троих места не достает. Старуха толкнула соперниц, получила локтем в бок, ответила… Новые «мстители», не разобрав, ринулись ей помогать. Началасьсвалка. Тузили и тех, кто призывал опомниться, и тех, кто случайно оказывался на пути. Кое-кто из зевак уже забыл, зачем полез в драку.

Внезапно, над толпой поплыл голос колокола: затопил площадь, накрыл дворы и затих, увязнув в лесной чаще.

– А ну прекратить! – раздался от Дома решений рык старосты. – Ишь размахались. Захотелось в реке искупаться? Прекратить, я сказал!

Большинство опомнились сами. Особо буйных оттащили.

На лбу и щеках Насти алели царапины, из губы сочилась кровь. Шнурок ведуньи то ли соскочил, то ли развязался, и волосы космами свешивались на лицо. Сознание Настя не потеряла, но, отпусти ее сторожа, едва ли устояла бы на ногах.

– Оли? – подозвал жену староста. – Проследи, чтобы Насти привела себя в порядок. Одежду поправь и прочее. А вы, – обратился он к «стражам», – коль взялись – стерегите дальше. Головой отвечаете!

Он поднял руку:

– Жители Грерока, как староста, я обещаю: если Насти виновна, мы поступим с ней по обычаю предков. Но прежде будет суд! Я иду за ведуньей. Кому есть, что сказать, пусть сделает это на Судной скале.

Глава 3

Истертая ногами и временем каменная плита притулилась под боком громады Грерока. У подножья священного исполина, покрытые деревянными щитами, располагались каменные седалища для старосты и старейшин. Скамья под выбитой в скале четырехконечной звездой отводилась ведунье, а площадка впереди – для желающих говорить.

Многое повидала Судная скала. Бывало, до утренней зари велись на ней споры, случались и драки. Но и тогда оставалось здесь место, куда никто не ступал по собственной воле.

Обозначенный плоскими камнями круг расположился у обрыва. Забитые мхом трещины, пучки чахлой травы и ни следа тех, кто поплатился за злой умысел или стал жертвой навета. Проступки разбирали в Доме решений – на скалу приходили судить. Случалось такое редко – на памяти Насти всего два раза. Но никогда прежде, юной ведунье не приходило в голову, что настанет день, когда в круге окажется она сама.

Пока Оли промывала юной ведунье царапины, Настя отчаянно мечтала сбежать. В дом ведуньи… нет! лучше в охраняемый истуканами круг. Укрыться за костровым камнем и ждать прихода Дарини.

Но мастеровой с ватажником сторожили строго, их хватка оставалась крепкой и по дороге вдоль берега, и во время пути через лес. Когда под ногами заскрипел рассыпанный по скале песок, Настей овладело безразличие. Она слышала Жаккода, понимала, о чем он говорит, но сказать об уходе ведуньи? Зачем?

Очнуться заставил ветер: обжог холодом ссадины и подтолкнул в спину – прочь от реки. Настя послушалась, но стражи преградили путь. Позади них роптали грерокцы. Ведунью найти не удавалось, и староста отказывался начинать без нее. Чем больше доводов приводил Жаккод, тем ближе к скамьям подступала толпа. Старейшинам – кто за старосту встал – огрызались, несогласных соседей спихивали на луг.

Площадка для выступлений скрылась под ногами недовольных. Ропот перешел в гвалт. Жаккод покосился на юную ведунью, поймал растерянные взгляды старейшин и поднял руку.

– Грерокцы! Всех нас сюда привела беда. Мы ценим мудрость ведуньи и с благодарностью следуем ее советам. Но испытывать сердце мудрейшей жестоко. Судьбу грерокца решают старейшины. Так пусть они решат и судьбу воспитанницы ведуньи. Мы начинаем, и да поможет нам дух Скалы.

Толпа отхлынула. Староста опустился на скамью. Рядом рассаживались старейшины. На площадке задержался один – коренастый, с заметным брюшком бородач. Его лысая макушка блестела на солнце, на старосту бородач глядел, не мигая – глаза в глаза. Под обрывом ворчала река. Вокруг перешептывались грерокцы. Жаккод не выдержал – нахмурился и отвел взгляд. Настя встрепенулась: «Вот сейчас, может быть...» Позади бородача возникла суета, послышались крики, ворчание.

Староста вскинул голову:

– Что там еще?

На скалу поднимались согнанные на луг грерокцы. Победители милостиво потеснились, давая им место. Бородач покачал головой и сел под скалой справа от старосты. Между ним и Жаккодом осталась пустая скамья – место ведуньи.

«Где же она?» – тревожилась Настя. Дарини запаздывала, а из слов старосты получалось, что даже успей ведунья до конца суда, она не сможет его остановить.

Или все-таки сможет?

***

Шаги на улице стихли. Отдалились и смолкли голоса. Последней улеглась пыль. В щель между досок виднелся кусок истоптанной сотнями ног земли.

«Все, дофыркалась!»

Как могла быстро, Людмила накинула поверх платья засаленную куртку, сунула ноги в разбитые, с обрезанными голенищами сапоги. Перед тем, как выйти за дверь, пришлось проковылять до кровати и забрать сучковатую палку-клюку: с недавних пор, у правой ноги появилась привычка отзываться болью на каждый шаг.