Елена Еланцева – 13. Сборник рассказов (страница 4)
Рыжий несмело шагнул в кабинет и подобострастно подал папку.
– Увесистая…
– Как, говоришь, фамилия матери?
– Варвара Степановна Тропинина.
Кругликов плюнул на указательный палец, перелистнул несколько страниц и по слогам, останавливаясь на каждой букве, стал читать: Великосельский – священник, Вахрамеев – сын купца, Гадлевский – капитан, Морозов – ученик…
Ему тяжело давались плохо отпечатанные буквы.
– Маслов, сколько здесь?
– В этой папке триста.
Кругликов поставил подпись и с шумом закрыл серый скоросшиватель.
– Уведите.
На расстрел Сашу и Грязевского вели по Американскому мосту.
Стояла солнечная погода. Дым развеялся. Солнце поднималось к зениту.
Он умрет. Еще несколько минут, и он умрет. К лучшему. Если останется жить, придется по кускам вытаскивать из себя Голубятную, маму с отцом, Лизу. По кускам. Без наркоза.
Сотню раз Саша пересекал мост, провожая отца в Москву. Сначала они ехали в бричке. На ухабах притворно вскрикивал: «Папенька, падаю, держите меня». Он мог и не подпрыгивать, но тогда не прикоснуться к плечу, твердым коленям. Отец приходил поздно, когда все спали, а если не спали, то не тревожили. Мама только осторожно спрашивала: «Мишенька, у тебя будет время поговорить?» Сашино время приходило, когда отец за ужином сообщал: завтра еду в Москву. Потом они шли по вытянутым в длину залам вокзала, соединенным арочными проходами.
– Иди своим шагом, не пристраивайся. Никогда и ни к кому, – говорил отец.
А потом они садились на скамейку. Саша прижимался плечом к отцу, запрокидывал голову, сквозь дымок отцовской сигары рассматривал густые пшеничные усы, прямые, такого же цвета ресницы, гладко зачесанные волосы. Насмотревшись, он брал его руку и прижимал к щеке. От нее пахло табаком и чернилами. Отец много писал.
– Саша, – Грязевский, не поворачиваясь, тихо позвал: – Встанешь поодаль, в полшага от меня. Понял?
Саша не слушал Грязевского, думал над словами Барковской. Перед уходом в Епархиальное училище он спросил:
– Вы видели Варвару Степановну Тропинину?
– Напомни, мальчик, она откуда?
– На мельнице работала машинисткой.
– Опиши внешне.
– У нее волосы, как у меня, темные, у правого уха смешная завитушка, всегда выпадает из прически, когда мама волнуется. Еще маленькая родинка на щеке.
– Как тебя зовут?
– Саша. Тропинин я.
– Видела в Духовной семинарии. Жива.
Барковская соврала? В духовной семинарии от прямого попадания снаряда погибли все мгновенно. Она видела маму до удара или после?
– Саша, ты слышишь меня? – Грязевский толкнул его в плечо.
– Да.
– Встанешь на полшага назад.
Расстрельная команда по-деловому скинула тела в ров и, переговариваясь кто о чем, двинулась в город. Стемнело. С последнего пути железнодорожного полотна показалась едва заметная в полумраке плотная фигура. Чуть пригнув голову, человек направлялся ко рву. Остановился. Бросил комок земли.
– Упокой, Господи, души невинно убиенных!
Из сваленных тел послышался стон.
– Господи Иисусе, живой кто? – задрожал голос в темноте.
Среди окоченевших тел Саша едва слышно повторял одно-единственное слово: «Полшага. Полшага.»
Прошел месяц. Он медленно возвращался к жизни. Руки, широкие, с крепкими пальцами, с черной каемкой ногтей, поправили одеяло.
– Ты это, паря. Слухай сюды. К завтрему отправляемся. Ты теперяча сынок мой, Ванька. Понял?
Саша не ответил.
Он еще долго не мог говорить. До тех пор, пока не привык жить с новым именем.
Один из тринадцатых
На столе небрежно брошена трудовая книжка. В ней всего две записи. В первой немного выцвели чернила. Ученическим почерком выведено: в 1985 году Валерий Михайлович Разумов принят на работу в должности учителя истории. Буквы скошены вправо, такие же нетерпеливые, как и вновь принятый на работу бывший студент пединститута. Последнюю запись писали на скорую руку: уволен по собственному желанию. Дикая формулировка. Слышится: пошел вон, ничего личного, ты сам так решил. Да ничего он не решал. Время вышвырнуло. Кто-то мудро заметил, страшнее смерти – остаться на обочине. Он, Валерий Разумов, анахронизм. Даже внешность не вписывается в разноцветную палитру нового поколения. Посмотреть на лицо, и сразу понятно: морщинистая кожа серого цвета – значит, много курит. Сейчас это немодно. Приветствуется здоровый образ жизни: бег по утрам, а не «Балканская звезда». Сигареты – и те из прошлого. Фабрику закрыли, а ты, старый идиот, все цепляешься за старое, докуриваешь заначку. Сколько лет твоим брюкам? Страшно представить. Потертые на коленях, выцвели. На работе засиживаешься допоздна, хотя никто не приходит на факультатив. В школе кличку придумали: Шкаф. Похож. Долговязый, походка тяжелая. Учителя давно перешли на ноутбуки, а ты с книгами. Презентации не умеешь делать, социальных сетей избегаешь. Одинокий во всех смыслах человеческого одиночества. Без семьи и друзей.
Время любит своих детей, но ты не его фаворит. Признайся честно, стремился? Очень! Подхватывал, ловил, подражал. Ты считал, что история – это правда! Спустись на землю! Она не помнит девять десятых из того, что происходит во времени. Туман, в котором утонули многие, многие, бесконечно многие…
Валерий Михайлович Разумов до мелочей помнил свой приезд в Ярославль. Жара в лето восьмидесятого стояла безумная.
***
Рейсовый автобус сломался в трёх километрах от центральной трассы. Пассажиры поначалу крутились возле водителя, надеялись, вот ещё чуть-чуть – и заведётся. Но солнце поднималось выше, а старый «пазик» мёртво стоял на обочине. Народ гуськом потянулся обратно к дому. Валера и непонятного возраста мужчина в рабочей куртке, единственные из всех пассажиров, пошли пешком. Сначала молчали. Мужик часто вздыхал, менял сумки в руках, кепкой вытирал пот со лба. Валера не помнил его имя, но знал, что тот работает слесарем в МТС, и дочь его тяжело больна.
– Везу подарочки. Врачу надо, медсестре надо, санитарке. Без «подмажешь» даже утку у доченьки не уберут.
– Я помогу, – Валера, не дожидаясь ответа, забрал сумку.
– Ты мне скажи, отец твой орёт на партсобраниях, мол, коммунизм скоро, а дорогу ещё с времён царя Гороха не ремонтировали, автопарк на ладан дышит.
– Не Гороха, а Ивана Грозного. Мать его Елена Глинская владела Угодичами. Потом Петр Первый приезжал к графу Мусину-Пушкину.
Перебросив поудобнее рюкзак на правое плечо, Валера продолжил:
– Государе на рыбалку к нам приезжали. С тех пор и дорога.
– Вот ты каков! Голова. А чего в город?
– На учителя поступать.
– Не от мира сего ты, парень. Сейчас все в торговый ринулись. А отец знает?
– Нет, сдам экзамены, тогда и напишу.
До Ярославля попутчики добрались к полуночи.
На безлюдной Подбельской одинокий таксист деловито вытирал лобовое стекло машины.
– Трюльник, или пешкодралом. Я – в парк, – сказал он дружелюбно, выключая счетчик. Валера бросил рюкзак на первое сиденье.
Машина покружила у Богоявленского храма, нырнула по темному спуску к реке и остановилась у пятиэтажного здания.
– Ехали от силы пять минут, – Валера ошарашенно смотрел на водителя. – Грабеж!
– Стопэ, Паря! Это не я такой, жизнь такая.
У закрытых дверей общежития парочка влюблённых перебрехивалась с вахтёршей. Он – в темно-синих джинсах с ярко-коричневой нашивкой с выбитым рисунком ковбоя, погоняющего лошадей. Она – в открытом сарафане из марлёвки, через ткань молочного цвета смотрят нагло два соска. Бесстыжие. Взгляд не отвести.
– Марьванна, вы самая добрая женщина на свете, – парень заговорщицки подмигнул спутнице.