Елена Еланцева – 13. Сборник рассказов (страница 3)

За ужином он не выдержал.

– А ты знаешь, кто такой Перхуров?

– Полковник Перхуров честь имеет. Настоящий офицер. Как и твой отец.

– Он как Минин и Пожарский?

– Да, Саша.

В допросной дым от папирос висел над потолком. Душный воздух, яркая лампа мешали схватить спасительный конец нити, подтянуться на ней, дотронуться до мамы, до кота, занавесок, запаха колбасы. Какая она вкусная! С жиринками.

Саша сглотнул слюну. Худощавый деловито обмакнул перо в чернильницу, бережно поднес его к бумаге и старательно вывел: «23 июля 1918 год». Рука дернулась от излишней усидчивости. Вместо точки образовалось пятно. «Он недавно научился писать», – подумал Саша.

– Ты был связным?

– Я не понимаю.

– Хватит отпираться.

– Я не хотел.

Саша говорил правду и, в отличие от своего друга Пашки, не хотел восстаний и революций. Он, обычный ученик мужской гимназии, хотел после уроков возвращаться домой, посвистывая папину любимую песню герцога из оперы «Риголетто», к окончанию четвертого класса дособирать коллекцию животных (у него не хватает хищников саванны), наблюдать за птицами. Весной первыми прилетают скворцы.

– Летит скворец – зиме конец, – повторяла мама, перелистывая календарь.

Саша заранее мастерил скворечник. Как только птицы поселялись в новом домике, нетерпеливо заглядывал внутрь. Ждал птенцов.

Именно сейчас, в допросной, он до слез любил Голубятную: за тишину, за осенний ворох листьев под ногами, за трамвай, что прежде злил своим бряцанием в пять утра, а сейчас воспоминания о нем накрывали тоской: дзинь, тук, дзинь, тук. Он любил до слез того, прежнего Сашу, на углу улиц: одна из них вела к церкви Благовещения, а другая – к церкви Петра и Павла. Там он тайком курил папину папироску, а потом, озираясь, перебегал на противоположную сторону к причудливому терему архитектора Поздеева, запрокидывал голову и мечтал попасть в обсерваторию господина Кнопфа. Посмотреть на звезды Саша хотел, а восстаний и революций – нет.

Худощавый покопался в ящиках стола, достал какие-то коробки.

– Как ты попал в банду мятежников?

– Я случайно.

– Отвечать по существу!

Саша вздохнул, словно утопающий, набрал воздуха в легкие последний раз и рассказал о том, что ему пришлось пережить.

День шестого июля прошел в волнении. Мимо окон маршировали отряды вооруженных людей, проезжали быстро повозки, груженные мешками, слышались одиночные выстрелы в районе станции Всполье. К вечеру пошел дождь, а утро следующего дня разбудили удары. Сначала подумал на гром, но от него с потолка не сыпется штукатурка, не разбиваются стекла. Это стреляли из пушек со стороны Коровников. Кот прижимался к ногам, беспокойно помахивая хвостом. Мама не пришла. В бидоне вода чуть закрывала дно. Очень хотелось пить и выбраться из дома. Оставаться в нем еще страшнее, чем бежать по улице. С неба летели огни, рядом загорелся дом, за ним по цепочке вспыхнули следующие. На Власьевской коренастый господин с ридикюлем схватил за шкирку и с силой втолкнул в подвал гостиницы «Европа». Там собралось много людей. Стоял галдеж. Дети бегали между ящиками, в углу визгливый голос возмущался:

– Господа, представьте, загрузил шестнадцать пудов зерна. Все собаке под хвост.

– Не убивайтесь так. Стоит ваш пароход на пристани. Чевось ему будет. Не конец света, чай, – успокаивала дама с зонтиком от солнца.

– Конец, истинно конец. Господи, спаси и сохрани, – бормотала рядом, раскачиваясь из стороны в сторону, старушка, замотанная в плед. Чуть поодаль, привалившись к стене, студент читал книгу Никколо Макиавелли «Государь».

– В действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению, – декламировал он с пафосом, перекрикивая соседей.

Голос из темноты перебил чтение. Вопрос волновал больше, чем содержание книги.

– Господа, объясните, что происходит в городе?

– Свергнули, свергнули!

– Кто свергнул?

– Американцы.

– Не мелите чушь, какие американцы?

– Я вчера на Туговой Горе был. Еле ноги унес. Такое видел, до сих пор мороз по коже.

– Чевось? – старушка в пледе, кряхтя, встала с ящика.

– Красноармейцы вывели настоятеля церкви во двор и заставили копать яму.

– Как? Батюшку?

– Они его убили?

– Хуже. Они мочились на него.

– А вы говорите – свергнули, – старушка в пледе мелко затрясла плечами.

Разговоры утихли. В подвал спустилась красивая дама в мужском галифе. Хорошо поставленным голосом прокричала:

– Нужна помощь. Срочно!

Худощавый встал из-за стола. По-детски почесал затылок:

– Ты мне мозги не засирай, мне плевать, о чем вы там бахорились в подвале. Что за дама?

– Мне кажется, это была артистка Барковская. Я видел афишу.

– Дальше.

Саша продолжил: Студент подошел к командирше, спросил: «Большевиков победили?»

– И что ответила эта профурсетка?

– Она сказала: скоро.

– Выкусите! Раздавим вас, как вшей, – худощавый схватил Сашу за грудки и больно надавил кулаком в нос.

– Не бейте, – Саша сжался, но не испугался. Слова выскочили на подсознательном уровне. Ему стало все равно.

– Не боись. Это вы, буржуи, людоеды. Дальше рассказывай.

– Потом дама в мужском мундире сказала идти в Епархиальную гимназию за едой для отряда господина Ключникова.

Кругликов неожиданно напрягся.

– Какой такой Ключников?

– Юрий Вениаминович. Преподавал право в Демидовском лицее.

– Ты знаешь его в лицо?

– Видел до восстания. Но в тот день я его не встретил.

– Почему?

– Утром в небе появился самолет. Сначала сбросил листовки, а потом полетели бомбы. Много бомб. Я больше не помню.

Из-за двери высунулась голова с грязными рыжими волосами.

– Товарищ Кругликов!

– Че надось?

– Списки на расстрел подписать.

Саша про себя отметил: точно, мужик в куртке на Любимской называл худощавого Кругликов. И имя у него Илья.

Кругликов махнул рукой в сторону двери.

– Заходь, не трепыхайся в проходе.