Елена Еланцева – 13. Сборник рассказов (страница 6)

– Ерунда. Это естественное продолжение чувств. Вдвоём легче. Недаром говорят, встретились две половинки.

– Валер, я – не половинка. Сама наступаю на грабли, сама их выкидываю.

– Все должны создавать семьи, если любят друг друга.

– Нет. Каждый человек свободен в выборе. Кому семья, кому другое предназначение. Универсальные правила или инструкции пригодны только для машин.

– Ладно, проехали. Что я, как дед, – Валера потянулся к Лериной шее. Она ласково оттолкнула:

– Вчера тётка в программе у Познера сказала: в СССР нет секса! Не лезь.

Пружины панцирной сетки покачиваются в такт телам, усыпляя рассудок, нашептывая сладкие фразы: «Как прекрасна жизнь, люблю тебя».

– Лерка, знаешь, что я скажу на первом уроке, – Разумов мечтательно закидывает руки за голову.

– Что скажет будущий учитель истории? – Лера смотрит по-особенному нежно. Слишком нежно.

– Я зайду в класс в джинсах. Это первое. В руках у меня пластинка из «Кругозора» с песней Высоцкого.

– Картина сногсшибательная, но не полная? – Лера встала с кровати.

– Я скажу… – его лицо стало серьезным, – не бойтесь говорить правду.

Лера, никогда не прикрывающая своей наготы после близости, вплотную подошла к парню:

– Я боялась, но теперь скажу.

– Ущипните меня. Ты сейчас скажешь «согласна», – он обхватил руками ее голые колени, стал губами подниматься выше.

– Я старше тебя на семь лет.

– Ерунда. Мы поженимся и будем неразлучны, как Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной.

Подобно щенку, влюбленному в хозяйку, Валера кружил, ласкал, крутился, затягивал Леру обратно в кровать.

– Валер, отцу одобрили документы. Я уезжаю в Израиль

.

В Шереметьево со всех сторон слышался тревожный гул. Из роя голосов вырывались вскрики, растерянные возгласы, проклятия. Какой к чёрту зал ожидания, когда вокруг прощаются навсегда!

Он смотрел мимо Лериного плеча на людей. Они излучали несчастье.

– Как жалко выглядит расставание. Я такой же жалкий?

– Валер, не мучай меня! Не могу больше слышать в спину «жидовская морда», пойми!

Лера задрала подбородок, часто моргала, зачем-то дуя на чёлку, пряди раздвигались шторкой, продолжила:

– У этой страны нет будущего. Все уничтожено в октябре семнадцатого. Я не верю в перемены.

– Понимаю, – Валера безвольно махнул головой.

– Ты не слушаешь меня. Опять замыкаешься. Скоро папа подойдет. Пошла.

– Иди.

– Мы же не навсегда прощаемся. Я сделаю тебе гостевую визу. Ты меня разлюбил?

Валера не ответил. Медленно, шаркая ботинками по гранитному полу, он шёл к выходу, оставляя навсегда в своей памяти выражение лица Леры. Она была похожа на ребёнка, пойманного на лжи.

Любовь не умерла. Затвердела, превратилась в камень. Избавление невозможно, потому как спасительные лекарства увезли на самолете Москва—Вена, а дальше перенесли на другой борт, вылетающий в Тель-Авив. Однажды, гуляя по улочкам старого Иерусалима, оставили их в Стене Плача. Неужели там они нужнее?

Сначала считал, зачеркивал в календаре крестиком дни, месяцы своего одиночества. На годах запутался. То ли три года прошло, то ли десять. Хотел ли он ещё раз полюбить? Как всякий живой человек, конечно, да. Но с женщинами у него не срасталось.

В узком пространстве между школой и домом он не встретил похожую на Леру. Где-то читал: мужчина ищет в женщине свои фантазии или повторение пережитого. Навязчивая потребность вернуться в день снегопада или хотя бы обратно в студенческую курилку поселилась в его холостяцкой квартире, не давая присмотреться вокруг, размякнуть.

Библиотекарша Лариса, сквозь набившие оскомину фразы о любви к книгам, жестами сигнализировала: замуж, деньги, на худой конец кольцо с бриллиантом.

– Валерий Михайлович, вы бы помогли мне книги из подсобки перенести? В пятницу, например?

– Простите, Ларочка, программа «Взгляд» именно в пятницу.

В младшей параллели преподавала Леночка или Елена Андреевна, полная противоположность Ларисы. Язвительная, демонстративно-равнодушная. Урок проводила строго по плану и в рамках учебника. Никогда не участвовала в спорах. Такие женщины манили Разумова, но он не в её вкусе.

– Лена Андреевна, неужели не волнуют перемены в стране?

– Эх, наивный человек вы, Валериус. «Пусть расцветут сто цветов, пусть соперничают сто школ»…

– Ты хочешь сказать, грянет китайская революция?

– Гласность – это ловушка. Ты бы лучше приоделся, совершенно не вызываешь сексуального интереса.

– Да, ну тебя, Лера. Оговорочку никто не заметил, даже сам Валериус.

– Мы вчера с ребятами ходили на «Холодное лето 53 года». Девчонки плакали, мальчишки искренне негодовали. Мао, Сталин не вернутся.

– Удачи, мечтатель, – Елена Андреевна, покачивая бедрами, вышла из учительской.

Иногда, очень редко, обычно в праздники, он оказывался в душной постели Марьванны. Той самой рыжеволосой дамочки у порога общежития или, лучше сказать, на пороге взросления. Сколько раз говорил себе: «Всё, хватит». Но проходило время, и Валера опять просыпался в Машиных подушках. Как бы то ни было, она умела заменить увезённое лекарство от одиночества.

– Валериус, душа моя, а ты мой спаситель.

– Это от чего я тебя спасаю? От пьянства?

– Помнишь тот вечер? Ты ещё за перегородку пытался глянуть.

– И что?

– Знакомый тогда валюту предлагал. Его вскоре арестовали. «Бублики» получил по полной. Если бы не твоё оформление, сидеть бы и мне с ним.

***

Разумов подошел к книжному шкафу. Взять что ли «Конармию»? Книга без обложки и первых семнадцати страниц досталась от Панфилова. Доцент кафедры отечественной истории Юрий Алексеевич Панфилов, спустя годы Юрас, появился в его жизни в то самое жаркое лето восьмидесятого на экзамене История СССР. На часах стрелка приближалась к семи вечера, он зашел последним в аудиторию. Аккуратно закрыл за собой дверь и потянулся к выключателю.

– Добрый вечер! Почему без света?

Панфилов хмыкнул и, чему-то улыбаясь, протянул руку парню.

– Давай экзаменационный лист. Хорошо.

Так и подружились. Сначала – любимчик на курсе, а потом просто друг. Последний раз они виделись на базаре в девяносто четвертом. Валера по выходным продавал рыбу для хозяина ларька, кривоногого грузина Резо, парня недалекого, но хваткого. Тот ларек поставил у школы. Место проходное и выгодное. Бухгалтерию вел в толстой тетрадке на девяносто шесть листов. Долги учителей и учеников записывал только ему известным способом. Все листы были исчерканы квадратами, восклицательными знаками, буквами и цифрами. Резо прекрасно помнил всех и всё. Банкроты вроде Разумова отрабатывали долги на рынке.

Рыбный ряд размещался на задворках. Он читал журнал, в последнем номере «Нового мира» за 1994 год публиковалось окончание романа Астафьева «Прокляты и убиты»., когда подошла единственная за весь день покупательница.

– Скажите, пожалуйста, по какой цене вы продаете селёдку? – женщина в коричневой куртке смотрела на Валеру.

– Честно сказать, я не советую её брать. Старая.

Рядом засмеялись.

– Господин продавец, идите домой. Здесь продают, а не книжки читают.

– Юрас! какими судьбами?

– Это я спрашиваю, чего наш Валериус забыл на базаре?

Они обнялись.