Елена Эхова – Сказание о быте Кощеевом (страница 4)

- А ты к водяному в гости пришёл?

- К тебе шёл. Узнать про праздник.

- Не будет праздника.

- А что так?

- Пропал колос, - мрачно молвил Ванька.

- Девица одна вчера в лес на ночь глядя прибежала. Растревожила всех, ветки поломала, траву измяла, мухоморы посшибала. А что они ей сделали мухоморы? Ну, я и припугнул её слегка: дороги запутал, волков натравил.

- Что за девица?

- Бестолковая. Шла и причитала, что не для работы чёрной её руки белые, и не будет ни у кого праздника.

- А колоса у неё не видал?

- Прижимала она всё руку к груди, будто несла что-то.

- Куда побежала?

- Дык, говорю, волками попугал немного, она в овраг свалилась. А там оборотень ейный объявился и увёл.

- Знаешь куда?

- Как не знать? Пошли, провожу.

Отправил Кощей Ваньку на поиски колоса да начал прибирать в погребе и, заодно, убытки подсчитывать. Перепортил домовой добрую половину, что принесли деревенские на грядущий праздник. Не миновать добавлять своё. Ещё и в бочке с огурцами искупался. Не есть же их теперь. И выкидывать жалко.

Раздались наверху крики, тяжёлым шагом подошёл кто-то к лестнице в погреб.

- Где моя дочь? - набросился на Кощея отец Милы. Скрипели ступеньки под его ногами.

- Мне откуда знать? -не прервал своего занятия и не обернулся Кощей.

- Вчера должна она была пойти домой, как и все твои батраки. Но её нет. Куда она подевалась? - сильнее распалялся отец Милы.

- В лес пошла к оборотню своему. Там теперь её дом. Убежала и колос праздничный украла, - обернулся Кощей, посмотрел на раскрасневшееся от гнева лицо купца. - Раз от девки ты не отказался, то и твоя вина здесь есть.

- Дочь моя девица честная, никогда она...

- Честная, - перебил Кощей, - да глупая.

Сжл кулаки отец Милы:

- Искать надо. Пока следы свежи.

Пожал плечами Кощей, осмотрел погреб. Если и вернётся Ванька с пустыми руками, запасной колос (и не один) у него найдётся.

Избушка была ветхая покосившаяся. Подпирала её узловатая чахлая ель, вцепившаяся корнями в землю. Дырявый горшок на полусгнившем заборе да череп — всё, что осталось от прежнего хозяина. Присвистнул от удивления Ванька. Сюда привёл Серый Милу, которая нос воротила при виде метлы и морщилась, коли приходилось работать в огороде. Нелегко им придётся.

Послышался плач из-за неплотно закрытой двери. Осторожно заглянул внутрь Ванька, срятался леший за его спиной.

Сидела на хроммой лавке Мила и размазывала по лицу слёзы. Рядом стоял Серый, смотрел в окно на бесконечный лес.

- И это сюда ты меня привёл? - всхлипывала Мила. - В чащу глухую, волкам да медведям на съеденье.

- Здесь ведьма жила, - сказал леший. Услыхала его Мила, зарыдала сильнее.

Обернулся Серый. На пороге стояли Ванька с лешим.

- Отдай колос, а я взамен отведу тебя домой и слово замолвлю перед Кощеем, - сказал Ванька. - Людей, наверное, подняли и отправил на твои поиски. И это в день праздника. Нехорошо.

- Забирай, - осушила Мила рукавом слёзы, шмыгнула носом и вытащила из-за пазухи сломанный колос. Протянула его Ваньке. Осыпались на пол золотые зёрна. - Только я ногу подвернула. Отвезёшь меня верхом, Серый?

Подошли к лесу Кощеевы батраки во главе с отцом Милы. Мелькнула серая тень в подлеске. Затрещало в кустах. Заоглядывались по сторонам батраки, крепче ухватили палки и вилы.

Выбежал на опушку большой серый волк, на спине его, вцепившись в густую шерсть, сидела Мила. Увидела она отца, бойко заговорила о «минувших событиях»: как вчера вечером углядела тень, что кралась по полю, как вор сорвал колос и скрылся в лесу, как она не растерялась и бросилась за ним в погоню. Как в лесу их окружила стая волков и едва не задрала. Испугался вор, бросил колос и был таков. А Мила только ногу подвернула, но Серый пришёл ей на помощь.

Стоял оцец и слушал дочь, не в силах был вымолвить ни слова.

Миновала полночь. Закончился праздник. Лунный свет серебрил притихший луг, рассыпал бледные блики на траву и тропинку, ведущую дому. Катил к дому Ванька пустую огуречную бочку, то и дело спотыкаясь о камешки. Скрипела бочка, подпрыгивала.

- Работаешь, работаешь. Убираешь этот мусор, не разгибаешь спины, - бормотал Ванька, катя перед собой бочку. - Никто даже спасибо не скажет, не угостит тебя ни праздничным обедом, ни домашним вином.

Токнул Ванька бочку в сарай, закрыл дверь, отёр о штаны руки и поднял глаза к небу. Луна серебрила облака, подмигивали сверху звёзды. Ухнул где-то в лесу филин, залаяла в деревне собака.

Ведьма.

Тихая да морозная стояла ночь; чист и колюч был воздух. Проступали неспешно из-за туч звёзды, мерцали холодным светом. Раздался грозный лай в спокойном безмолвии. Донеслись с края деревни хмельные голоса, подхватило их гулкое эхо, разнесло по округе.

Торопился домой запоздалый гуляка, кутался в старый тулуп да озирался. Боялся встречи с разгневанной женой.

Вскрикнул первый петух — зычно, за ним отозвался другой, наполнилась вскоре деревня перекликающимися петушиными криками.

Вышел из избы Серый, громко хлопнул дверью. Скрипнула под ногой мёрзлая ступенька крыльца. Донёсся вслед ему горестный женский плач. Стиснул зубы Серый, и, не оборачиваясь, зашагал прочь по заснеженной тропе, оставляя за собой едва заметные следы да тяжёлую тишину.

Холодный ветер касался верхушек деревьев. Скрипели ветви, будто старые ворота. Пошёл снег, насыпал пушистые подушки на еловые ветви.

Тихо стало в лесу.

Светился огонёк в окошке лесной избушки. Вился сизый дым из трубы на крыше, таял в морозном воздухе.

Жарко топилась старая печка, разливая по избушке благодатное тепло. Закипал на печи чайник, попыхивал паром.

- … как бросился на меня Всполох, - жаловался Ванька, хмуря брови. - Так проворно, что заметить не успел. Едва руку не откусил. Гриву взъерошил, рычит, точно пёс, а я-то уздечку хотел надеть. Бесовская коняга!

Изо всей силы грохнул он кулаком по столу. Загремели бутылки и глиняные кружки.

- Так уходи от него, - посоветовал леший, разливая остатки медового кваса. Тут же осёкся, встретившись с Ванькиным взглядом. - Али отомсти тогда.

- Отмстить, говоришь, - загорелись в глазах домового огоньки лукавые .

Залпом он выпил кружку кваса, вгрызся в уже надкусанное кольцо колбасы.

- Придумал что-то?

- Ыгы. Такое вазвечение пвидумал, - промолвил Ванька с набитым ртом. Разобрал домового внезапно смех, да так, что закашлялся он, поперхнулся куском непрожёванным. Похлопал по груди себя, утёр набежавшие слёзы рукавом холщовой рубахи.

- Достанется Кощею и коню его!

Ночь напролёт шумели и выпивали домовой с лешим. Веселей и громче становился дружеский разговор.

Сморил их сон ближе к заре утренней. С присвистом храпел леший, тихонько посапывал Ванька. Оплыла свеча и угасла. Лился в окно бледный свет, потрескивали поленья в печи да шумел ветер в елях.

Сверкал лес в лучах зимнего солнца. Плотными подушками лежал снег на земле и ветвях деревьев, нависал мохнатыми шапками. Склонялись в поклоне ели, укутанные в белоснежные шубы, искрились в солнечных лучах их раскидистые лапы.

Открыл Ванька дверь навстречу свежему воздуху, невольно сощурился от ослепительного сияния. Вышел шатаясь на крыльцо, сгрёб снег да сел на ступеньку.

Сидел Ванька на расчищенной ступеньке, сплетя на груди руки, и наслаждался лучами зимнего солнца. Смотрел на мелкие снежинки в прозрачном воздухе.

Обжигал грудь морозный воздух.

- Что делаешь? - хрипло спросил леший и опустился рядом.

- Думаю, - поёжился Ванька от колючего холода.

- Думааааешь.., - протянул леший, широко зевая. - В тепле оно лучше.