Елена Ефимова – Дом над маслиновой рощей (страница 2)

Не воспоминанием. Живой картиной.

Он вдруг увидел её не на террасе, а в спальне, в той, которую сам ей придумал. Тёплый, приглушённый свет — может быть, свеча, может быть, ночник. Окно приоткрыто, и тот же влажный ветер шевелит лёгкую занавеску. Она стоит спиной к нему — к воображаемой точке, откуда он смотрит, — и на ней шёлковая ночная рубашка. Не вызывающая, не кружевная, а простая, струящаяся, цвета слоновой кости или бледного персика. Ткань скользит по её телу, когда она делает мягкий, плавный шаг к постели.

В его фантазии она одна. Того мужчины нет. Он даже не знает, кем он ей приходится — муж, брат, друг, — и сейчас это не важно. Важно только то, что она одна в этой тишине, и он — единственный свидетель.

Она медленно, почти ритуально готовится ко сну. Поправляет волосы — те самые, влажные, чуть вьющиеся, — и они струятся сквозь её пальцы. Проводит ладонью по плечу, поправляя бретельку. Садится на край кровати.

Ее лица не видно. Но он видит эту прядь, которая снова — вот она — касается уголка губ. И он чувствует, почти физически, как его собственное дыхание становится глубже, медленнее, словно он сам погружается в её тишину. Словно он не лежит в своей постели, а парит где-то рядом, невидимый, невесомый, и впитывает каждое её движение.

Она поднимает руку, чтобы выключить воображаемый свет, и на секунду замирает. Он замирает тоже.

Темнота.

Он открывает глаза. В спальне тихо. Жена спит. За окном — ни ветра, ни моря, только далёкий шум города. Но под закрытыми веками всё ещё стоит картинка — шёлк, тень, прядь у губ. Он осторожно переворачивается на бок, чтобы не разбудить жену, и долго лежит с открытыми глазами, глядя в темноту.

Он не знает, зачем это делает. Он не знает, что будет дальше. Но он знает, что завтра — он снова закроет глаза и постарается увидеть её. Её движения. Её тишину. Её одну.

И от этой мысли ему становится одновременно и стыдно, и сладко.

Глава 2. Учтивость и тень

Прошло четыре дня.

Он не считал — но каждый вечер, сам себе не признаваясь, прокручивал в голове пятницу. Пятница была их первым походом в «Il Glicine». Может быть, у неё есть привычка. Может быть, она приходит туда каждую пятницу в одно и то же время. А может — и эта мысль была совсем уж нелепой, — она тоже заметила его и придет с этими мыслями.

В четверг вечером, за ужином, он сказал жене — нарочито небрежно:

— Слушай, в пятницу мы будем у твоей матери. А что если нам с утра снова зайти в то кафе? Всё равно будем рядом, туда-сюда мотаться.

Жена пожала плечами:

— Давай. Там правда было уютно.

Его пронзило короткое, стыдное торжество. Как будто он что-то выиграл. Как будто она дала ему разрешение, сама того не зная.

Они пришли чуть раньше, чем в прошлый раз. Терраса была полупустая — утренняя жара ещё не разогнала тени, и город только начинал просыпаться, лениво и нехотя, как всегда на юге. Они заняли тот же столик. Он сел так, чтобы видеть край террасы, и сделал заказ, почти не глядя в меню.

Жена болтала — о матери, о том, что сестра снова поссорилась с мужем, о том, что надо бы обновить плитку в ванной. Он кивал, поддерживал разговор, даже шутил — но угол его зрения был постоянно занят тем краем, где в прошлый раз сидела она.

И она пришла.

Сначала он увидел не её, а того мужчину. Высокий, та же светлая рубашка, может быть, даже та же самая. Он поднялся по ступенькам террасы уверенным шагом — и только потом, за его спиной, показалась она. В другом платье, но таком же — лёгком, дышащем, свободном. Плечи и руки были прикрыты, как и в прошлый раз, но сегодня платье было с более свободным вырезом — мягким, округлым, — и он впервые увидел её шею. Волосы она подобрала чуть выше, чем обычно, и несколько прядей всё равно выбились и вились от влажности у висков, но шея теперь была открыта — длинная, плавная, трогательная в своей беззащитности. Он смотрел на эту тонкую линию, переходящую в ключицу, и чувствовал странное, щемящее волнение — как будто ему доверили тайну, о которой она сама не знала.

Они сели за тот же столик — их столик. Он хотел поймать её взгляд — просто чтобы она его заметила, и возможно, чтобы между ними пробежало что-то, хотя бы искра, — но она не смотрела по сторонам.

Она слушала. Мужчина говорил — негромко, что-то явно бытовое или деловое; она кивала, коротко отвечала — и замолкала. Ни одной фразы «навстречу». Ни одного вопроса, начатого ею самой. Она отвечала ровно, спокойно, без холода, но и без тепла — как отвечают коллеге, с которым давно работаешь и которому не нужно ничего доказывать. Мужчина тоже не выказывал ничего лишнего. Ни прикосновений. Ни долгих взглядов.

Кто он? Муж? Брат? Друг? Коллега? По их поведению невозможно было сказать. Они не были любовниками — это он чувствовал почти наверняка. Но были ли они когда-то ими? Или только собирались стать?

И тут случилось то, ради чего он, сам себе не признаваясь, и пришёл.

Мужчина достал телефон — кажется, ответил на сообщение, — и в эту секунду она выпала из разговора. Её взгляд медленно уплыл в сторону, за край террасы, туда, где садилось солнце и белые крыши уступали место открытому небу. Она вернулась в свою тишину — ту самую, которую он видел в прошлый раз и которую уже считал своей.

У него перехватило дыхание. Вот она. Та. Настоящая.В ней нет нужды в чужом внимании. Есть только она и что-то, что она видит внутри или снаружи — не важно. Он не мог оторваться.

Мужчина убрал телефон. Она перевела взгляд на него — без раздражения, без упрёка — и что-то коротко ответила на его следующий вопрос. И снова — учтивость. Ровность. Ни искры.

Герой поймал себя на чувстве, близком к ликованию: между ними ничего нет. Или — если есть, то это не имеет значения. Важно другое: она остаётся собой даже рядом с ним. Она не растворяется.

Перед уходом мужчина подозвал официанта и расплатился. Она поднялась, поправила ремешок сумки — и вдруг её взгляд скользнул по террасе и задел его.

Она не отвела глаза сразу.

На долю секунды дольше, чем нужно незнакомому человеку. В её взгляде не было ни вопроса, ни интереса, ни кокетства — но он задержался. Как будто она узнала его. Не вспомнила — именно узнала, как узнают лицо из сна, ещё не понимая, что это значит.

Сердце ударило в рёбра — один раз, сильно. Он забыл, что нужно выдохнуть.

Она отвернулась и пошла за мужчиной.

— Может тоже пойдём? — спросила жена. — Что-то ты совсем заскучал.

— Да, — сказал он, вставая. — Да, пойдём. Просто жара.

Но никакой жары он уже не чувствовал. Внутри всё дрожало — мелко, возбуждённо, как после первого глотка крепкого вина.

Глава 3. Платок

Следующие две недели прошли как в лихорадке — ровной, бессимптомной снаружи и пожирающей изнутри.

Он заехал в «Il Glicine» во вторник, один, сказав жене, что хочет прогуляться по старому городу, подумать в тишине. Она кивнула, не отрываясь от книги, — она давно привыкла к его потребности в одиночестве. Он взял кофе, сел так, чтобы видеть «её» столик, и просидел час. Она не пришла. Он повторил в среду — тем же предлогом, чувствуя, как неловкая ложь густеет на языке, но уже не в силах остановиться. Снова никого.

На второй неделе он сменил время — вместо утра приехал днём, когда терраса пустовала. Заказал воду с лимоном и смотрел на пустой стул, воображая её. Это было почти так же хорошо, как видеть её вживую. Почти.

В пятницу он снова пришел — но её не было. Ни её, ни того мужчины. Он пил вино и чувствовал, как внутри копится глухая, иррациональная паника. А вдруг она уехала? А вдруг он больше никогда её не увидит? Абсурд. Он даже не знает её имени. Но мысль эта жгла.

Тогда он придумал платок.

В субботу утром он сказал жене, что ему нужно в центр — забрать вещи из химчистки. Припарковался у Ларго Сан-Сальваторе, но вместо химчистки пошёл в «Il Glicine». Утренняя смена. Официант — молодой парень с ленивой южной грацией — протирал столики на террасе.

— Buongiorno, — начал он. — Извините, я, кажется, в прошлую пятницу, утром… Моя жена, мы сидели вон там… — он махнул в сторону столика у балюстрады. — Она, по-моему, оставила платóк. Шёлковый, светлый. Никто не находил?

Парень нахмурился, покачал головой:

— Нет, синьор. Я на утренней смене не был. Но могу спросить у коллеги.

— Был бы очень признателен. Мы как раз сидели рядом с той дамой — ну, вы, наверное, её знаете. Она часто здесь бывает, с мужчиной. Или, может, не с мужчиной… не знаю.

Он старался говорить легко, почти рассеянно, но сердце колотилось где-то в горле. Парень пожал плечами:

— А, синьора, которая рисует?

Внутри у него что-то оборвалось и взлетело одновременно.

— Рисует?

— Ну да. Художница. Я её не очень знаю, она неразговорчивая. Приходит, когда тихо. Иногда одна, иногда с этим… — он неопределённо повёл рукой. — возможно, это её брат. Или кузен. Они похожи немного, нет? Но я не спрашивал.

Брат. Или кузен. Он почувствовал, как внутри отпускает какой-то туго закрученный винт.

— Кстати, она не местная? Просто любопытно. Она действительно отличается от всех, кого здесь встречаешь.

Парень усмехнулся:

— Не то слово. Она и живёт так же — уединённо, в стороне от всех. Я слышал, у неё дом где-то за городом, в сторону побережья. Там, где старая дорога уходит вниз к бухте. Знаете, где масличная роща за поворотом? Там ещё тропинка к пляжу. Говорят, её дом где-то на склоне. Но это не точно.