Елена Ефимова – Дом над маслиновой рощей (страница 1)
Елена Ефимова
Дом над маслиновой рощей
Глава 1. «Il Glicine»
Он достиг того возраста, когда принято подводить итоги, и впервые в жизни не знал, что делать дальше.
Двадцать три года он преподавал философию в Туринском университете — читал Канта и Хайдеггера студентам, которые год от года становились всё моложе и всё менее способны отличить трансцендентальное от трансцендентного. Когда-то это зажигало его; теперь — выжигало изнутри. Он смотрел на аудиторию и ловил себя на мысли, что говорит в пустоту. Или, хуже того, сам стал пустотой, из которой уходят слова, не оставляя следа. В сорок семь он взял академический отпуск. Официальная причина была солидной и всем понятной — написание диссертации. Декан, старый друг, подписал бумаги без вопросов. Настоящая причина была проще и сложнее одновременно: ему нужно было подумать. О своей жизни. О том, куда она идёт и, главное, зачем.
Жена предложила переехать на юг, поближе к её семье. Она была родом из Бари, и после двух десятилетий на севере, в промозглой серости Турина, ей хотелось обратно — к морю, к матери, к сёстрам, к неторопливому ритму апулийской жизни. Он согласился почти без колебаний. Какая разница, где думать о своей жизни? Может быть, здесь, среди белого камня и адриатического света, думается лучше. Или, может быть, ему уже всё равно.
Квартиру нашли в Монополи, в Ларго Сан-Сальваторе — тихом уголке старого города, в стороне от туристических маршрутов. Палаццо восемнадцатого века, перестроенное на несколько просторных резиденций. Высокие потолки с деревянными балками, окна со ставнями, выходящие во внутренний двор, где в кадке росло лимонное дерево — тощее, но упрямо плодоносящее. Места было много, пожалуй, даже слишком много для двоих. Иногда, проходя из спальни в кухню через анфиладу комнат, он ловил себя на странном чувстве: будто он здесь — гость. Будто этот белый камень, эта тишина, этот южный свет принадлежат кому-то другому.
Кафе называлось «Il Glicine» — «Глициния». Старая лоза оплетала деревянные балки над террасой, и в июне, когда они пришли туда впервые, кисти растения ещё цвели — бледно-лиловые, тяжёлые, чуть сонные от жары. Терраса ютилась на верхней части улицы виа Витторио Венето и выходила на склон: внизу белые кубики домов сползали к порту, а дальше, за черепичными крышами и антеннами, угадывалась открытая вода — не само море, а простор неба над Адриатикой.
Их столик сначала стоял неудачно — солнце било жене прямо в глаза, и она, морщась, попросила его пересесть. Он подозвал официанта, они передвинули приборы и бокалы с водой, и, усаживаясь на новое место, он рассеянно скользнул взглядом по террасе — и что-то необъяснимое остановило его взгляд, ещё не успевший понять или осознать,
Она сидела одна за столиком на двоих, у самого края, где кончался навес и начиналось открытое небо. На ней было длинное платье из тонкой, почти невесомой ткани — светлое, чуть дымчатое, с глухим воротом-стоечкой, обнимающим шею, и длинными закрытыми рукавами, собранными у запястий в мягкие складки. Ткань была такой лёгкой, такой податливой, что силуэт угадывался сквозь неё — а если точнее, дорисовывался воображением. Ветер то прижимал ткань к телу, подчеркивая мягкую, гармоничную линию, то отпускал, и тогда платье снова становилось просто дымкой, просто тенью.
Он не мог определить сколько ей было лет. В том, как она сидела, чуть откинувшись на спинку стула, не глядя в телефон, была какая-то глубокая, почти нездешняя умиротворенность, какая приходит только с опытом долгой жизни. Взгляд её, устремленный туда, где склон уходил вниз, к морю, был спокоен и мудр — так смотрят люди, которые уже никуда не спешат и всё для себя решили. Но при этом в ней была лёгкость. Не юная — другая: лёгкость движений, которая не имеет возраста. Она поправила край рукава, провела пальцами по кромке кофейной чашки, и каждый жест её был плавным, естественным, словно тело её двигалось в каком-то своём, внутреннем ритме, не совпадающем с суетой мира.
Он не мог понять, хорошо ей или грустно. Ждёт ли она кого-то с нетерпением или, наоборот, наслаждается одиночеством. В её позе было что-то одновременно и расслабленное, и едва уловимо печальное — как у человека, который на минуту выпал из времени и примеряет на себя тишину. Ему вдруг захотелось узнать, о чём она думает. Что дает ей такой покой.
Преподававший философию, привыкший раскладывать реальность на концепции, всматриваться в неё через сетку категорий — субъект и объект, причина и следствие, сущность и явление, — он смотрел на неё и пытался понять. Классифицировать. Найти аналогию. Но чем дольше он всматривался, тем яснее чувствовал: привычные инструменты здесь не работают. Она ускользала от анализа, как вода ускользает от пальцев. Она не вписывалась в категории. Она просто
— Ты меня слушаешь? — спросила жена.
— Да, — ответил он машинально, даже не успев испугаться. — Жарко просто.
Жена продолжила что-то говорить — о том, что нужно не забыть заехать к её матери в субботу, — а он позволил своему взгляду ещё раз соскользнуть туда, где сидела она. К самому краю террасы. К её столику. К её тишине.
И в этот самый миг порыв ветра, мягкий, но настойчивый, подхватил прядь её волос — природно русых, но выгоревших на солнце Италии до светлого, почти льняного оттенка, чуть вьющихся и влажных от морского воздуха — и перенёс прямо к уголку губ. Прядь легла на губы, как случайный поцелуй, и замерла там.
Она не убрала её..
Он смотрел. Ждал. Сейчас — сейчас она поднимет руку, чтобы заправить волосы за ухо, смахнёт эту вольную прядь. Но она не двигалась. Она позволяла ветру делать с собой всё, что ему вздумается, и в этом было что-то до странности доверительное, почти интимное — как если бы она была наедине с миром, а мир был её давним любовником, которому она разрешала любые прикосновения.
У него перехватило дыхание.
Глупое, невозможное, иррациональное чувство, будто он уже видел этот жест, этот локон у губ, этот рассеянный взгляд. Будто он знал эту женщину — нет, не знал, но помнил. Так помнят сон, который рассыпается при пробуждении, оставляя лишь смутную, щемящую тоску по чему-то прекрасному и недоступному. Он уже знал это чувство: иногда образ, пришедший изнутри, оказывался реальнее того, что стояло перед глазами. Но сейчас это был не образ. Это была живая женщина.
Он перевёл взгляд на жену. Она размешивала сахар в чашке, и ложечка позвякивала о фарфор. Этот звук был знакомым, привычным, правильным. Всё на своих местах.
Краем глаза он заметил, что к столику незнакомки кто-то подошёл. Мужчина — высокий, в светлой рубашке, с приятным, обыкновенным лицом. Она улыбнулась ему — мягко, без вспышки, без кокетства, — и её лицо на секунду стало другим. Исчезла та самая загадочная отстранённость. Она стала просто женщиной, которой приятно видеть знакомого человека. Мужчина сел напротив, и она что-то ему сказала — он не расслышал, что именно, — и потянулась к чашке с кофе.
Его кольнула досада. Не ревность — нет, скорее сожаление. Словно кто-то закрыл книгу на самой интересной странице.
Он заметил краем глаза, как она поднялась. Высокий мужчина помог ей отодвинуть стул — вежливо, но без лишней теплоты, — и она встала, поправив рукав платья. Он не смотрел прямо — не мог себе позволить, это было бы слишком откровенно, слишком заметно, — но краем глаза провожал её фигуру, пока она шла к выходу. Лёгкая ткань платья струилась за ней, и на мгновение ему показалось, что он видит не женщину, уходящую с террасы, а тень, скользящую по воде.
Они ушли. Он расплатился, помог жене подняться, взял со стола её солнечные очки — и на мгновение задержался взглядом на пустом стуле, где только что сидела она. Ветер всё ещё играл с чем-то невидимым, словно она оставила там частицу своей тишины.
— Идём? — жена тронула его за локоть.
— Идём.
Он ни разу не обернулся. Всю дорогу домой он молчал чуть больше обычного, но этого никто не заметил — даже он сам
День, начавшийся так странно, потом всё же накрыл его волной привычной суеты: долгая прогулка по старому городу, которую жена превратила в поход по магазинам — она заходила то в одну лавку, то в другую, а он ждал снаружи, щурясь от белого солнца и думая о чём-то своём. Потом — обязательный заезд к тёще. Та усадила их на террасе, поила чаем с анисовым печеньем и расспрашивала — о здоровье, о том, как они устроились, о планах на будущее. Он отвечал ровно, кивал, улыбался, но мысли его текли где-то в стороне, как вода, обтекающая камень. Вечером — лёгкий ужин с женой, разговоры о чём-то неважном. Всё это — прогулка, лавки, родственники, вопросы — к ночи слилось в один долгий, монотонный гул, фоновый шум жизни, от которого он, казалось, сбежал на юг, но который настиг его и здесь.
Он почти забыл о той женщине на террасе — почти. Но когда лёг в постель и закрыл глаза, выключив прикроватную лампу, когда дыхание жены рядом стало ровным и глубоким, она вдруг вернулась.