Елена Ефимова – Дом над маслиновой рощей (страница 3)

Дом на склоне. Масличная роща. Тропинка к уединённому пляжу.

Он поблагодарил, оставил чаевые и вышел на улицу. Утро только разгоралось, белый камень мостовой слепил глаза. Он шёл, не чувствуя жары, и в голове у него складывалась карта — пока ещё смутная, но уже реальная. У неё есть дом. У неё есть тропинка к морю. И она художница. Женщина, которая рисует.

То, что он делает, уже не было случайностью. Это была охота. Но он не чувствовал себя хищником. Скорее — исследователем. Паломником, который получил первую подсказку к тому, где обитает его божество.

Он не мог рассказать никому ни о платке, ни о художнице, ни о доме на склоне. Он спрятал это всё глубоко внутрь, как прячут драгоценность, о которой никто не должен знать, — и от этого она сияла только ярче.

Глава 4. Масличная роща

Информация о доме, о масличной роще, о тропинке к уединённому пляжу легла в него, как семя в подготовленную почву. Днём он ещё как-то держался — разговоры с женой, бытовые мелочи, — но к вечеру, когда Монополи затихал и в окна их просторной квартиры в Ларго Сан-Сальваторе начинало сочиться лимонное закатное золото, семя это начинало прорастать. Он чувствовал почти физически, как внутри разворачивается новое знание, требуя выхода.

Он стал уходить в спальню раньше жены. Говорил, что устал, хочет почитать, — и действительно ложился в постель с книгой, но строчки плыли перед глазами, а сам он уже был не здесь. Жена ещё возилась на кухне или в душе, а он уже закрывал глаза и уходил в мир, созданный им самим.

Теперь это было легче. Почти просто. Как включать любимый фильм, который знаешь наизусть, но каждый раз находишь новый кадр.

Он представлял пляж.

Не тот общественный, каменистый пляж в порту, где днём толкутся туристы и пахнет кремом от загара. А тот, уединённый, к которому ведёт тропинка через масличную рощу. Он видел его отчётливо: узкая полоса бледного песка вперемешку с галькой, обрывающаяся прямо в прозрачную, густо-синюю воду. Скалы по бокам, заросшие сухим кустарником и какими-то цепкими цветами, которые пахнут мёдом и солью. Ни души. Только море, шуршащее набегающей волной, и ветер — тот самый влажный, тёплый апулийский ветер, который он впервые почувствовал на террасе «Il Glicine».

И она.

Она стояла спиной к нему, у самой кромки воды, босиком. Платье — сегодня, в его фантазии, это было другое платье, не то, в котором он видел её в кафе. Длинное, из совсем тонкой, почти невесомой ткани, которую ветер облеплял вокруг её бёдер и отбрасывал назад, обрисовывая линию тела — мягкую, гармоничную и бесконечно женственную.

Она смотрела в море. Он не видел её лица, но знал этот взгляд — тот самый, рассеянный, обращённый одновременно внутрь и в бесконечность. Ветер играл с её волосами — снова, как в первый раз, — и она позволяла ему. Не сопротивлялась. Была частью этого воздуха, этой воды, этой тишины.

А он стоял за её спиной.

Раньше в своих фантазиях он держался на расстоянии — тот же столик, та же терраса, ночная спальня, которую он подглядывал из тени. Теперь, впервые, он позволил себе приблизиться. Шаг. Ещё шаг. Он стоял так близко, что если бы она повернулась, он бы увидел своё отражение в её зрачках. Но она не поворачивалась. Она не знала, что он здесь. И именно это — её незнание — делало его присутствие таким острым, таким запретно-сладостным.

Он пытался услышать её дыхание.

В реальности на пляже, наверное, было слишком ветрено, чтобы услышать, как дышит человек в нескольких шагах от тебя. Но в фантазии — в фантазии он мог всё. Он сосредоточился и услышал: медленный, ровный, спокойный ритм. Она не боялась, не ждала. Она просто дышала. И он подстроил своё дыхание под её — вошёл в этот ритм, как входят в тёплую воду, медленно, с наслаждением.

Потом он попытался почувствовать её аромат.

Это было сложнее. Фантазия, такая послушная в образах, становилась упрямой, когда дело касалось запахов. Он напрягся — и вдруг, как будто какая-то дверь внутри распахнулась, воображение подарило ему целую гамму: соль на её коже, нагретой солнцем; что-то травяное, сухое — может быть, та самая масличная роща, через которую она спускалась к пляжу; и под этим — тонкий, почти неуловимый запах её тела. Не духи. Нет, она не пользовалась духами, он был в этом уверен. Это было что-то природное, тёплое, живое, что шло изнутри.

У него перехватило горло. В реальной спальне, в тишине их квартиры, он приоткрыл рот, как будто хотел вдохнуть глубже, втянуть этот придуманный запах в лёгкие и оставить там.

Он не мог к ней прикоснуться.

Даже в фантазии не мог. Что-то держало — не страх, не стыд, а странное, почти священное чувство запрета. Прикоснуться значило бы разрушить. Разрушить её покой, её тишину, её отдельность от него. Сделать её обычной женщиной, до которой можно дотянуться рукой, — и тогда магия исчезнет. Он понял это отчётливо, лёжа с закрытыми глазами. Сейчас ему достаточно было вот так: стоять за её спиной, вдыхать её, слышать её дыхание и знать, что она существует в этом мире — на этом самом пляже, в этот самый момент, — даже если сам он никогда не решится туда прийти.

Эта мысль — «никогда не решится» — принесла с собой странное облегчение. Как будто невозможность была частью удовольствия.

Он открыл глаза. Жена ещё не пришла. За дверью слышался шум воды в душе. Он глубоко вздохнул — вдох был обычным, без соли и трав, просто воздух спальни, — и прижал пальцы к векам. Картинка всё ещё стояла перед ним: море, ветер, платье, прядь у губ.

«Я хочу увидеть это по-настоящему», — подумал он внезапно.

Не подойти. Не заговорить. Просто увидеть. Просто подтвердить, что это существует не только в его голове. Что она действительно ходит туда, на этот пляж, одна, и смотрит на море.

Мысль была опасной, но он уже не мог ей противиться.

Глава 5. Ее тропа

Утро субботы началось снова с лжи.

Он сказал жене, что хочет съездить в сторону Бари — посмотреть кое-какие редкие издания в книжной лавке, заодно, может, заглянуть в библиотеку. Слова выходили сами — ровные, обыденные, ничем не выдающие той бурлящей смеси из стыда и предвкушения, что колотилась у него в горле с самой ночи. Жена, ещё сонная, кивнула, что-то пробормотала о том, чтобы он вернулся к обеду, и перевернулась на другой бок. Он поцеловал её в висок — привычный, нежный, почти машинальный жест — и вышел.

Совесть настигла его уже в машине, на выезде из Ларго Сан-Сальваторе, когда белые стены старого города ещё отражались в зеркале заднего вида. Совесть — или её суррогат, воспитанный годами «правильной» жизни, — нашёптывала: «Ты едешь выслеживать женщину, которую видел два раза в жизни и которая даже не знает твоего имени. Что ты творишь? Остановись. Ещё можно повернуть. Ещё можно поехать в настоящую библиотеку, книжную лавку и вернуться в настоящий субботний день, где всё предсказуемо, честно и серо».

Он не повернул.

Вместо этого он свернул на старую дорогу, ведущую из Монополи к побережью, туда, где каменистые поля сменяются масличными рощами, а воздух становится всё гуще от соли и нагретой за день земли. Утреннее солнце только начинало набирать силу, но свет уже был таким, какой бывает только здесь, на юге: бело-золотым, плотным, словно в него подмешали мёд. Окна машины были открыты, и ветер — тот самый, с которым он уже мысленно делил её, — врывался в салон, трепал волосы, нёс запахи: сухой травы, дрока, пыли, разогретого асфальта.

Дорога пошла вниз, петляя между старыми каменными оградами, за которыми серебрилась листва маслин. Стволы — узловатые, древние, причудливо изогнутые, как будто каждое дерево застыло в танце, — отбрасывали короткие резкие тени. Он проехал поворот, о котором говорил официант, и сбросил скорость. «Там ещё тропинка к пляжу». И точно: справа, у развилки, от асфальта отходила узкая грунтовка, почти не видная за кустами олеандра. Он припарковался на обочине, заглушил мотор и вышел.

Тишина пронзает слух. Не городская тишина — плотная, прерываемая гулом машин, — а совсем другая: наполненная звуками, которые не нарушают покой, а входят в него. Стрекот цикад — то затихающий, то взрывающийся с новой силой. Шелест ветра в оливах. Где-то далеко, снизу, ритмичный шёпот прибоя. Он постоял минуту, привыкая, — и пошёл вниз по тропе.

Тропа была старой, выбитой в каменистой почве многими ногами, но сейчас она выглядела почти заброшенной. Сухая трава цеплялась за штанины. Слева и справа из камней торчали пучки каких-то цепких цветов — мелких, бело-розовых, пахнущих мёдом и перцем. Воздух слоился: вверху — сухой, горячий, пропитанный солнцем; снизу, от моря, тянуло прохладной влагой, и эти два потока смешивались на коже, оставляя ощущение лёгкой, невидимой дымки.

Он спускался, и с каждым шагом «она» — та, воображаемая, фантомная — становилась всё более реальной. Он почти видел, как она идёт здесь: в лёгких сандалиях, или вовсе без обуви, той же тропой, задевая плечом те же ветки, вдыхая тот же перечный запах. Он замедлил шаг, как будто хотел синхронизироваться с её ритмом.

Тропа сделала последний поворот, и пляж открылся.

Внутри у него всё стихло.

Это было то самое место. Он узнал его сразу, хотя никогда здесь не был. Узкая полоса песка, бледного, почти белого, вперемешку с гладкой круглой галькой — серой, зеленоватой, розоватой, как будто море веками обтачивало здесь драгоценные камни. Скалы по бокам — серо-охряные, выщербленные, поросшие сухим кустарником. А впереди — море. Не то море, что на открытках, — ярко-синее, глянцевое, — а живое, дышащее, цвета индиго, тронутого утренней дымкой, с белыми нитками пены у самого берега.