Елена Дженкинз – Расскажи мне сказку на ночь, детка (страница 48)

Рядом с дверью к стене приставлено складное деревянное кресло, и я очень медленно ступаю к нему, стиснув зубы. В комнате сильно пахнет табаком, и я закрываю глаза, делая очередной глубокий вдох, когда тишину рассекает сухой звук отворенной двери, скользнувшей по ковролину. В панике я кашляю, давясь воздухом, и неловко тянусь к кабуре, но чужие руки быстро пресекают мою попытку.

– Том! – пищу я в шоке, с непониманием оглядывась на окно.

– Тише. Я додумался проверить дверь. Там незаперто.

– Вот же гадство… Зря только руку порезала, – расстраиваюсь. – Ты видел кого-нибудь?

– Да, там два добермана.

– Супер. – Но это лучше, чем два маньяка, и я искренне рада.

Мы вместе выходим в холл, и к нам сразу подбегают доберманы. Они не лают, настороженные и сонные, только смотрят вопросительно. У меня тоже вопросов – целая гора, так что хорошо их понимаю.

Тусклый свет ночника на стене – это наш единственный источник освещения, но и этого достаточно, чтобы разглядеть обстановку.

Планировка на первом этаже открытая, большой холл в этом правом крыле переходит в просторную кухню, а входная дверь… Я даже жмурюсь, думая, что у меня начались галлюцинации. У двери – сержант Салливан. Он в полицейском костюме, но без оружия и связи, лежит на животе, подогнув под себя руку.

– Он жив?

– Я еще не проверял, спешил к тебе, – шепчет Том.

Не знаю, почему мы шепчемся. Судя по гробовой тишине, здесь, кроме нас и доберманов, никого нет.

В доме – ни звука, кроме стрелки часов над входом, которая буквально гремит в этой натянутой тишине, отзываясь эхом у меня в горле. Я ощупываю запястье сержанта, ощущая пульс, шарю ладонями по паркету, проверяя, есть ли кровь, но офицер жив и ровно дышит. Видимо, его оглушили и он просто без сознания. Хлопаю по щеке – никакой реакции. К хозяину подбегают доберманы и ложатся рядом, показывая мне, что я здесь лишняя.

Смотрю на Тома, и мы замираем в нерешительности: а дальше что? У друга опухли глаза от слез и бессонницы, от его футболки разит потом, и меньше всего он сейчас похож на героя, способного на разумные действия.

Мы с Томом – два адекватных взрослых человека. Мы выросли в приличных семьях и не имеем понятия о том, как спасать людей и как бороться с маньяками. Максимум знаний почерпнуто из фильмов, и я прихожу в отчание от мысли, что мы – просто два идиота на чужой территории. Мы проникли во владения сержанта полиции через окно и молча таращимся друг на друга, не понимая, куда идти. В ужастике мы бы попали в длинный коридор со стильно обшарпанной дверью, ведущей в подвал, но я не вижу ничего подозрительного.

Мы, не сговариваясь, бредем на кухню, и Томми берет нож из большой серебряной подставки, закрепленной на широком столе. Меня снова мутит, на этот раз – от вида багровых пятен на собственном белом платье: я вытерла о него левую руку.

– У тебя кровь, – пугается Том, но я боюсь даже разжать ладонь, чтобы осмотреть рану.

– Пустяки, это не важно. Я правша, а правая рука целая. – Взгляд падает на мраморные плиты пола, белые, с серебристыми прожилками, а сейчас еще и покрытые грязью. – Это следы?

Мы машинально смотрим в большое окно, из которого открывается вид на сад, но ничего не разглядеть из-за искусственного света ночника. Однако выключить его мы не можем, нас обязательно заметят, как и положено по закону подлости.

– Держимся вместе. Чуть что заметишь – кричи, – приказывает мне Том и первым выходит в сад через заднюю дверь, которая ведет на открытую террасу. Мы спускаемся по широким ступеням на землю, сырую после дождя, и пробираемся вдоль высокого забора, обсаженного жимолостью, аромат которой очень сильно меня сейчас нервирует. Перед нами – широкая лужайка, окаймленная черными силуэтами деревьями, подрезанными и готовыми к весне. Вдали – несколько построек: хранилище для садового инвентаря, беседка, летний домик… В последнем кто-то есть, потому что из дымохода валят серые клубы. Серьезно? Маньяки топят камины в чужих домах?

Я достаю пистолет и сжимаю его двумя руками, но левая щиплет неимоверно, и становится все труднее отвлекать себя от ноющей пульсации.

Беда в том, что в летнем домике окно выходит прямехонько на сад, и нас, скорее всего, уже заметили. Но если Аманда и Чарли там, то мы обязаны им помочь.

– На счет «три», – говорит Том, когда мы останавливаемся у выкрашенной белой двери. – Раз, два… три!

Он резко распахивает дверь, влетая в убежище наперевес с огромным кухонным ножом, а я кладу палец на курок и вваливаюсь следом. И – чтоб мне проваливаться на месте.

– Майкл, – выдыхаю я удивленно. – Какого черта, Майкл?!

Он стоит напротив меня, с таким же удивленным напуганным взглядом, и направляет мне в грудь пистолет.

POV Чарли

Я никогда не мог долго усидеть на месте, вечно искал, чем занять мысли. Может, еще и поэтому стал художником. Осенью меня ждет Калифорния, стипендия на крутой киностудии. Я планировал переехать туда с Линой. Но сейчас мои мысли далеки от Штатов. В данную минуту я сворачиваю к чужому дому. Я точно не знаю, чей это адрес, но думаю, что не ошибусь, назвав хозяином сержанта Салливана. Хант ни за что в жизни не прислал бы мне сообщение, если бы мог обратиться в полицию.

Белоснежка прислал мне призыв о помощи, потому что его забрал Майкл. Этот простой дедуктивный вывод занял у меня не больше минуты. Мозаика четко сложилась в голове, как по щелчку, которым запускают необратимый процесс.

Хант знал, что я догадаюсь. Он провернул тот же трюк, что и Рианна в лесу, когда по случайности набрала мой номер.

Между мной и этим отморозком Стивеном мало общего, но одно нас объединяет: мы унизили Майкла без веской причины. Просто потому, что могли. Но я оскобил его один раз, а Хант террорил годами. Ри говорила, что этот отбитый музыкант был помешан на Аманде, поэтому легко представить, что Майкл забрал девчонку, пытаясь приманить своего обидчика. Меня сын сержанта боится и вряд ли стал бы связываться, но Хант – трусливый, когда один. Его легко сломать.

Я паркую джип в конце улицы и закуриваю по дороге к воротам. Первый раз в жизни я иду по наитию, зная, что поступаю правильно. Эта грань уперлась острым краем в сознание, и я так же остро ее ощущаю. Рианна сказала бы, что это граница между добром и злом. Я черчу ее прямо сейчас, собственной жизнью.

«Чарли Осборн проводит эксперимент над собой». Отличный заголовок для циркового номера. С другой стороны, не одной же Рианне баловаться подобной ересью. Я выйду за рамки привычного шаблона и освобожу себя. Это просто, во мне нет ни страха, ни сомнений.

Вся та жесть, что творилась до сих пор в моей жизни, шла по кругу, внутри которого я существовал, ища виноватых, ожидая, когда же станет лучше. Я всегда во всем винил Джейсона, но то, что происходит сегодня – полностью моя вина, и я ее искуплю. Я мог бы добить Майкла и скатиться еще ниже, на самое дно. Но я пришел не за этим. Я пришел, чтобы помочь.

Потому что я не Джейсон.

Окно рядом с дверью открыто, из глубины дома доносится спор. Узнаю голос Майкла: он так же надрывно просил в понедельник не гробить его байк, а тогда, в лесу, просил, чтобы я ему поверил. Приличный, умный парень, а уже сломанный.

Голоса резко стихают прямо за массивной входной дверью, и я жду несколько минут, а потом захожу внутрь. Замок такой же, как и у меня дома: открывается ключом. Это традиция, наверно. Так возни и важности бытия больше. Ключ торчит изнутри, его так и не провернули, чтобы заблокировать дверь.

На темном паркете лежит сержант. Я поднимаю взгляд и вижу Майкла. Он стоит у стены, в руке – пистолет, который, скорее всего, забрал у отца. Тоже «Глок», похожий на тот, что я подарил Рианне, только черный.

Мы с Салливаном несколько секунд смотрим друг на друга, не зная, что сказать, а потом я замечаю синюшные проколотые вены в изгибе локтя Майкла: он подкатал длинный рукав серой футболки. Видно, отец во время ссоры заставил показать. Майкл перехватывает мой взгляд и резко одергивает рукав. А у меня ком в горле.

– Моя мать кололась героином в последние два года жизни, – говорю. – Ты давно?

– С нового года.

– Еще не поздно остановиться.

Он смотрит на меня рассеянно и усмехается. Наверно, он боится сам себя в эту минуту, поэтому складывает руки на груди, осторожно снимая палец с курка пистолета.

– Я не хотел его бить, – признается Майкл, глядя на сержанта. – Он не должен был вернуться на ночь. Он ведь Аманду ищет.

У Майкла трясутся руки, под глазами – тени от ломки; глаза мутные, ноздри расцарапаны.

– Кто тебе сказал, что она здесь? – спрашивает Майкл.

– Хант три сердечка прислал. Я так и понял, что он влип.

Салливан выглядит изможденным и рассредоточенным, у него первый день без дозы, судя по всему. И я вспоминаю сумку с наркотой, которую изъяли из дома Ханта.

Твою мать. Майкл хотел получить от Белоснежки дозу? Из-за этого весь сыр-бор?

– Иди первый, туда, на кухню, – равнодушно приказывает мне Майкл, и я прохожу через холл. Дверь в одну из дальних комнат дергается, как на сквозняке, и по телу проходит дрожь.

– Не знаю, что я отцу скажу потом. Он убьет меня. Не простит, – мертвенно спокойным голосом произносит позади Майкл. – Ты бы слышал, то он мне говорил. Сказал, что я ничтожество.

Майкл ведет меня во внутренний двор, просторный и темный. Я ступаю по мощенной дорожке и слушаю стенания чужой умирающей души, и мне так муторно, что сбежал бы сейчас, да поздно.