Елена Дженкинз – Расскажи мне сказку на ночь, детка (страница 50)

Я рассказывала, что если не могу принять решение, залипаю в ситуации, то закрываю глаза и сознанием улетаю в космос, смотрю на планету сверху – и чувствую, как правильно.

Чарли переплюнул меня. Он вышел за рамки вселенной, к тем силам, которые спровоцировали Большой Взрыв, нашел, в какой точке находится, задумчиво усмехнулся, как только он один умеет, – и переставил числа на доске своей жизни.

В эту холодную ночь Чарли оказался сильнее страха, и этим он изменил нас всех.

Сто осборнов из ста.

Я все еще зажимаю рукой его рану, не позволяя Тому оттащить меня, и в смутном образе молчаливой тени на вересковых холмах вижу все, что с нами случилось. Пытаясь познать себя, я нашла лишь сомнения, порождающие цепь ошибок, и только что расплатилась за них частью души. Но ради Осборна я отдала бы ее всю, не задумываясь; отдавала бы снова и снова.

Я сижу на окровавленном полу, обнимаю человека, которого люблю больше жизни, и в отблесках тусклого пламени вижу перед собой не просто пепельно-серое лицо Чарли. Я вижу перед собой чудо.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ II. Глава 18

Вчера вечером, признаваясь Осборну в любви, я поспешила с обещаниями. Что такое слова? Зачем я так уверенно разбрасывалась ими? «Мне все равно, что с нами случится, даже если солнце не взойдет…» Я сижу в пустой палате в нашем госпитале и расчесываю колени до красноты короткими обломанными ногтями, глядя в ночь через окно. Солнце и правда не взойдет, если Чарли не станет. И мне не все равно.

– Ри, милая, как ты? – в помещение вбегает Джоанна, а следом молча входит хмурый дядя. Он смотрит на меня красными глазами, а потом вдруг его плечи начинают сотрясаться от беззвучных рыданий.

Хорошо ему, а я даже заплакать не могу, до того внутри пусто.

– Прошу вас, выйдите, ей пока нельзя общаться, – возмущается медсестра, рядом с которой переминается с ноги на ногу Зак, мой надзиратель.

– Мы приедем утром, – обещает мне Джоанна, пока дядя утирает глаза.

– Не стоит, ждите меня дома, лучше об Итоне позаботьтесь, – прошу, и они уходят.

– Тебе что-нибудь нужно, Ри? – спрашивает медсестра, и я мотаю головой.

Чарли полчаса назад забрали из нашей неотложки в Глазго на вертолете «скорой помощи», и у меня нет новостей. Но, если честно, так боюсь их, что не прочь остановить время. Не хочу знать, если все плохо. Майкла тоже увезли, и я не спрашиваю куда – в морг или в реанимацию.

Я вообще плохо помню последний час: мир внутри меня заволокло туманом, и разглядеть детали очень трудно. Единственная мысль, которая согревает: Аманда жива, и Томми хочет на ней жениться. Они сейчас тоже где-то здесь, наверное. Я увижу их утром. Если солнце взойдет.

После врачебного осмотра меня, наверное, отвезут в участок, но кому и в чем признаваться? Сержант Салливан и сам сейчас в госпитале. Вряд ли ему доверят темное и запутанное дело. Скорее всего, ему придется уйти с должности, ведь его сын держал заложников на заднем дворе, дожидаясь партию наркотиков из Глазго.

– Да-а, ну и дельце, – качает головой Зак. С кем он, интересно, разговаривает? Со мной ведь нельзя.

– Кто будет брать у меня показания? – интересуюсь, разглядывая венки на своих тонких запястьях.

– Инспектор из Глазго. – Зак с достоинством подчеркивает звание офицера, откровенно гордый, что сможет выслужиться. Он важно снимает рацию и слушает шипящие звуки, затем уточняет, что ему делать, и говорит мне: – Он уже в Ламлаше. Если врач разрешит, я отвезу тебя к инспектору.

На мне – медицинский халат, а белое платье, пропитанное багровым удушливым цветом, забрали. Оно, наверное, станет уликой. Мое красивое белое платье, надев которое, я призналась в любви. Теперь его сложат в пакет и проштампуют. Губы начинают дрожать, и я кусаю их до боли, глотая ком сожаления.

– Из Глазго есть новости? – не выдерживаю неопределенности.

– Еще нет, вертлет же только долетел, наверное. Операция будет, или что там обычно в таких случаях. Это к хирургу вопрос. Я полицейский, у меня другие обязанности.

Боже, как же он меня раздражает и при этом вызывает сочувствие. Более зажатого и мнительного человека, чем Зак, трудно представить. Удивительно, что он пытался флиртовать со мной в день шахматного турнира когда-то. Видимо, то был самый геройский поступок в его жизни.

– Зак, выйди на минуту, – раздается грозный голос сержанта Салливана. Он, как и я, в медицинском халате, только на мужской голове в дополнение красуется огромный пластырь.

– Сержант… я не уверен… – бормочет Зак, но тот пресекает споры:

– Пока еще я твой старший офицер. Дай мне минуту.

Зак мнется пару секунд и выходит, а сержант быстро, насколько позволяет его состояние, подходит ко мне и морщится, присаживаясь рядом.

– Ри, ты помнишь, что произошло?

– После того, как выстрелила в вашего сына?.. Смутно.

– Том и Аманда рассказали, что случилось, пока мы ждали «скорую». Откуда у тебя пистолет?

– Не помню.

– Ри, времени мало. Тебя через пять минут досмотрит врач, и даже если ты не сможешь идти, то инспектор придет сюда сам и задаст тебе много неудобных вопросов. Чей это пистолет?

– Мой.

– Откуда?

– Из Глазго.

– Кто еще знает, что он твой? Кроме Аманды и Тома. Их я попросил молчать.

Я хмурюсь, туго соображая.

– Больше никто. – Не сдавать же Чарли.

– Ри, это очень серьезно. Хранение оружия противозаконно, ты хоть знала об этом?

– Конечно.

– Скажешь инспектору, что пистолет ты нашла в моем доме, когда пришла спасать своих друзей. Скажешь, он лежал в открытом сейфе в гостиной. Понятно?

Я киваю, и сержант утирает кулаком и без того сухие потрескавшиеся губы.

– А как… Майкл? – тихо спрашиваю.

– Не знаю… – Обычно уверенный мужской голос срывается на сиплый тихий звук, и сержант переводит дыхание. – Но это потом, а сейчас запоминай, что произошло, так ты не запутаешься в показаниях.

– Да, хорошо.

– Я был уставший, вернулся на несколько часов домой, чтобы перевести дух. Оставил свое снаряжение у двери в холле, намереваясь принять душ. Покурил в гостиной, открыл там сейф и проверил кое-какие счета. А теперь дополним картину: там был и пистолет, который я хранил для личного пользования. Именно этот пистолет ты и взяла, испугавшись странных звуков. Верно?

– Да, верно.

– Я зашел на кухню, чтобы попить воды, и заметил в саду смутный свет. Пошел к летнему дому, и мне навстречу вышел Майкл. – Сержант зажимает переносицу двумя пальцами и жмурится. – Он был не в себе, я сразу понял, что он болен. Может, если бы я уделял больше внимания сыну, то заметил бы раньше, что именно он употребляет. Майкл стал очень скрытный в последний год, я едва его узнавал, но списывал на нежелание взрослеть... Из сада мы с ним вернулись в дом, и я заставил его показать мне руки… Боже...

Сержант бледный, как смерть, и глаза пустые, словно он уже умер. Наверное, у меня сейчас такие же.

– Мы поссорились, в сердцах я разбил пепельницу на подоконнике, всерьез желая причинить Майклу вред. Я вышел в холл, чтобы от беды подальше забрать оружие, и тогда он меня ударил по голове… Я очнулся с тупой болью и услышал выстрелы. Моего пистолета не оказалось на месте, и я решил, что Майкл застрелился, – последнее слово сержанта звучит глухо, и я замечаю, что у него сильнее поседели виски. В черных прядях гораздо больше серебристого цвета, чем раньше. А может, мне это кажется.

– Я выстрелила в него, – говорю и опускаю взгляд, не зная, смогу ли когда-нибудь посмотреть сержанту Салливану в лицо открыто, без груза вины.

Он прислушивается к звукам в коридоре и неуклюже встает с моей койки.

– Врач идет. Не говори, что мы общались. Отрицай. Я уже вызвал тебе адвоката. Он поедет с тобой в участок. Пистолет я не трогал, оставил на полу в летнем доме, чтобы не провоцировать недоверие к нашей истории. Только отпечатки свои на нем оставил.

Он направляется к выходу, но вдруг снова поворачивается ко мне, и я наконец поднимаю на него взгляд. В глазах сержанта – сухая боль, обреченная на вечность открытая рана, не поддающаяся исцелению.

– Ри. Ты все сделала правильно. Мне больно за Майкла, но он сам выбрал себе наказание. Когда я пришел в летний дом… то, что я увидел… – его голос снова срывается. Сержант уходит, а я остаюсь наедине с этой тяжелой, трагичной недосказанностью.

…Меня так и не забирают в участок в эту ночь. Врач говорит, что в послешоковом состоянии мне нельзя нервничать, и визит инспектора откладывают до утра.

– Есть ли новости из Глазго? – этот вопрос я задаю, наверное, сотый раз, когда в 20:00 медсестра, Натали, мне наконец отвечает:

– Да. Не повезло парню…

– Почему? – уточняю в оцепенении, совершенно не ощущая, как мне подключают новую капельницу.

– Так у него ведь позвоночник пробит. Жаль... Такой молодой.

У меня жжет в груди, как после забега, и не получается расслабить плечи, хотя я лежу.

– Но он жив?

– Да, до сих пор в критическом состоянии.