Елена Дубровкина – Дети света. Круг жизни. (страница 16)

В его глазах блеснула искра упрямства, но за ней скрывалась боль.

— Харун, — с болью произнесла Дениса, её голос сорвался на последнем слоге. — Не обманывай себя. Ты дагон, Харун, — продолжила она, подавляя в себе накапливающуюся волну разочарования. Её губы дрожали, а в горле встал ком. — Прости меня, Харун, — заливаясь слезами, девушка закрыла лицо руками. Плечи её затряслись от беззвучных рыданий. — Я столько плохого наговорила тебе тогда. Прости меня.

— Дениса, — растерялся он, убирая её руки от лица. Его пальцы слегка дрожали, а глаза наполнились тревогой. Он осторожно вытер слёзы с её щёк большим пальцем.

— Ты сын вождя дагонов, — начала она, всхлипывая. Её дыхание прерывалось, а слова вырывались с трудом. — Тогда, много лет назад…

— Много лет назад, — начал Харун, его голос стал твёрже, но в нём всё ещё звучала горечь. — Мой отец помог спрятать дочь творца небесной обители от его брата. Спрятать на одной из звёзд здешней округи. Арион хотел с первосутью женской слиться и миром править сам. Ты и есть та самая первосуть. Да, сейчас женщин много во Вселенной, только не все они могут беспрепятственно между мирами ходить и энергией света владеть. Тебе этот дар от рождения дан, как и Люциферу твоему.

Мужчина был неудержим в желаниях своих — первой сутью обладать. Такая одержимость напугала нашего творца. Он дочь свою желал сыну его в жёны отдать, детей соединить и новый мир построить — мир гармонии и любви. Арион воспротивился этому, бунт он учинил. Впрочем, бунт его и бунтом не назовёшь. Сам действовал с небольшой кучкой людей своих. Однако покушение он совершил на корабль своего сотворца. Тебя получить он хотел — сыну своему не уступить, самому тебя взять. Не знал он, что у вас уже и так всё слажено. И даже если он возьмёт тебя, душу твою не получит, как и сердце твоё. Напрасны старания его были.

Вот и спрятали тебя от глаз его. Мы тебя везли на станцию эксколации, в горы, для дальнейшей транспортировки. Горы и название то имеют соответствующее — Эсколаза. Здесь удобно прятать точки, станции отправления с любой позиции склона.

Арион прознал это и нанёс удар…

После аварии тебя никто не нашёл. Горцы тебя к себе забрали. Это правда: ты детство провела на Орионе. Спрятана была под самым носом властителя его. Один Михаил знал, где ты. Знал и молчал, даже отцу своему он не говорил первое время.

Ты же знаешь: всё, что в матрице произнесено будет, то и след свой в ней отпечатает, и на исполнение пойдёт. Вот поэтому Михаил и молчал — чтобы след твой не только энергетический, но и звуковой скрыть. Возможно, имя твоё он сократил, дабы ввести охотника в заблуждение. Обиду на него, девочка, тоже не имей, прими всё как данность, — произнося это, он сжал руку её в ответном рукопожатии. Его пальцы были тёплыми и сильными, а взгляд — проникновенным. — Племя дагонов слилось с племенем орионидов через смешанные семейные союзы. А вот наречие в некоторых родах осталось.

Харун замолчал, решил сделать перерыв. Его дыхание участилось, а на лбу выступила испарина — рассказ отнял у него немало сил.

Не проронила ни слова и Дениса. Она очень внимательно слушала, коря себя за горячность свою когда‑то в общении с ним. Её глаза наполнились слезами, но теперь это были слёзы не боли, а осознания. Она осторожно сжала руку Харуна в ответ, и в этом жесте читалось не только прощение, но и новая, глубокая связь между ними.

— Имя Дениса — почему сокращённо? — решился он на вопрос, слегка наклонив голову и вглядываясь в лицо Денисы. В его голосе прозвучала искренняя любознательность, смешанная с затаённой грустью.

— Так говорят в небесной обители, — тихо ответила она, опустив взгляд на их соединённые руки. Её пальцы слегка дрогнули под его ладонью.

— М‑да… На Орионе всё по‑другому, — задумчиво произнёс Харун. Он слегка откинулся на спинку стула, его взгляд устремился куда‑то вдаль, словно он видел перед собой картины далёкого прошлого. В уголках глаз залегла тень ностальгии.

— Да. Вы имя «Аллах» разделяете — А‑л‑ла‑х. Мы объединяем, две буквы как одну читаем. Вот и получилось Де‑н‑ни‑с‑са, как «Дениса», — пояснила она, слегка улыбнувшись уголками губ. В этой улыбке читалась смесь нежности и лёгкой печали.

— Да, именно так, — кивнул Харун, его голос стал глубже, почти торжественным. — Каждая буква, каждое слово свою транскрипцию несёт, свою энергию даёт. — Произнося это, он поднял руку перед устами своими, соединил пальцы вместе, потом их, как цветок, открыл, говоря одновременно: — Де‑н‑ни‑с‑са. Мы особый код запускаем, энергией жизни наделяем. Структура человека по‑другому открывается. Энергоинформационная структура свою светимость имеет в матрице мира сего. Ведь имя для нас — это не просто звук, друг с другом букв соединяющихся. Имя для нас несёт информационный, световой код. Для каждого из нас своё имя дано.

Он говорил медленно, с расстановкой, и каждое слово звучало весомо, наполненное глубоким смыслом. Его глаза блестели от внутреннего огня, а голос обрёл особую мелодичность, будто он произносил древнее заклинание.

— Смотри: ты очень часто произносишь «Лю‑ци‑фе‑р», — продолжил Харун, слегка понизив голос. — «Лю» — людям дан; «Ци» — энергия жизни от первоисточника; «Ф», «Фе» — образ первого творения в нём заключён; «Р» — замыкающая позиция. Именно «Р» тональность произношения. «Р» может энергию обрубить, а может творение его продлить…

Его пальцы слегка подрагивали, когда он перечислял значения букв — казалось, он физически ощущал эту энергию, текущую сквозь слова.

— Я, — продолжил Харун после недолгого молчания, и его голос дрогнул, — на себя обет забвения наложил, со своим шаманом обряд провёл. Он уговаривал меня не делать этого, доводы приводил, говорил, что я сам себя забуду, всё забуду, весь род свой забуду и происхождение своё. — Харун сжал кулаки, на его лице отразилась внутренняя борьба. — А я ведь и хотел всё забыть, тебя забыть хотел. Ведь ты ещё тогда Люцифера избрала, и он тебе предпочтение своё оказал. Не мог я ему дорогу переступить, на пути его стать, да и сейчас не могу я сделать этого. Я всегда любил тебя…

В его голосе зазвучала такая глубокая, многолетняя боль, что у Денисы защемило сердце. Она невольно сжала его руку в ответ.

— Да, я забыл тебя, я всё забыл, я сам себя забыл, как и шаман говорил. Только… — он сделал паузу, его глаза наполнились слезами, — энергия та при виде тебя двукратно ко мне вернулась и проклятием для меня обернулась.

— Харун, — произнесла Дениса, дух переводя. Её голос дрожал, а в горле встал ком. Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, обжигая веки.

— Подожди, не перебивай меня, — руку свою на её руку он положил. Его пальцы слегка дрожали, но хватка была крепкой. — Сказать я тебе должен: всё это знать ты должна.

Девушка голову закинула назад, глотая слёзы. Её грудь вздымалась от прерывистого дыхания, а пальцы непроизвольно вцепились в край одеяла. В этот момент она ощутила всю тяжесть прожитых лет, всю боль их разлуки и силу чувства, которое, оказывается, жило в сердце Харуна всё это время.

— Дениса, мне уйти надобно будет. Так лучше для всех будет, — произнёс Харун, и его голос дрогнул. Он сжал кулаки, стараясь унять внутреннюю дрожь. — Мне нужно прийти в себя, Дениса. Я должен связь со своим родом восстановить: от него я отказался, ошибку я сделал. Теперь вернуться надо и прощение у всех них просить — у отца и матери своих, да и остальных родственников, у всего рода своего — от самого начала творения его до настоящего дня.

Он замолчал на мгновение, его взгляд затуманился, словно он видел перед собой лица тех, перед кем должен был извиниться. Грудь его тяжело вздымалась, а пальцы нервно теребили край одежды.

— Я ведь сразу вспомнил тебя, когда увидел тебя. Бааал меня соблазнял, мою душу раздирал, совладать я с собою не мог. Тронуть я тебя не мог, вот словесной перепалкой я тебя и задевал. Прости меня, Дениса, — его голос сорвался, в нём зазвучала неподдельная боль. — Говорю я тебе, чтобы знала ты: не по твоей вине ухожу я, по своей дурости, по своей оплошности. Близко к сердцу на свой счёт не принимай. Вижу: тяготит тебя история последней ссоры нашей, как и меня — рвёт на части. Я сам не сдержал себя и тебе такого наговорил! — Он нахмурил лоб, и грудь его вздымалась, слова давались с трудом, будто каждое приходилось вырывать из глубины души. — Нет вины на тебе, Дениса. Я и только я провоцировал тебя, чтобы говорила ты со мной и говорила долго в споре нашем, а прикоснуться я к тебе не мог. Это я перед тобой виноват, и молить я тебя о прощении должен. Прости меня, Дениса, — повторил он, его глаза наполнились слезами. — Прости меня.

— Ты дагон, Харун, — повторила Дениса, её голос звучал тихо, но твёрдо. В нём слышалась глубокая печаль и одновременно — понимание сути его природы. Она слегка коснулась его руки, словно пытаясь передать ему часть своей силы. — А дагоны все однолюбы, ты же знаешь это. Они, если выбирают себе пару, то на всю жизнь, на весь век свой, и даже смерть не разлучит их. Это у вас в крови, и с обычаями и традициями не связано. Обычаи и традиции можно изменить, переписать — все правила переписываются так, как человеку удобно на данный момент. А вот то, что заложено внутри тебя, по крови твоей тебе дано, по роду твоему — не изменить, не вырезать, не отбросить. Сердцу своему они не изменяют никогда, даже вопреки душе своей.