Елена Долгопят – Черты лица (страница 9)

И стал читать вслух совершенно старухиным голосом:

– «Прежнее свое завещание я отменяю, потому что соседка Мила все врет. Полы я мыла сама, капли себе в глаза капала сама и суп себе варила сама, большую кастрюлю, чтобы хватило надолго».

Снегурка хмыкнула, Дед Мороз продолжал:

– «Мила сказала мне, что завещание, раз оно подписано и печатью запечатано, переписать нельзя. Я ей поверила, потому что не совсем уже понимала, по каким правилам сейчас можно жить, и никому не доверяла, а к Миле я привыкла и думала: пусть. Тем более что она мне сериалы пересказывала, когда я уже плохо видела и только голоса слушала по телевизору. Я и раньше любила с ней сериалы обсуждать. Я же не знала, что она мне ртутный шарик в квартиру подбросила, под ванну, чтобы я побыстрее на тот свет отправилась. А теперь я завещание переписываю, и пусть моя квартира пойдет Президенту Российской Федерации».

– Ему-то зачем? – ошарашенно поинтересовалась Мила.

– Не твоего ума дела, – ответила Снегурка.

А Дед Мороз шлепнул бумагу на стол и произнес своим собственным голосом:

– Вот вам, пожалуйста, новое завещание, по всем правилам науки и техники, с печатями и подписями.

– Я в суд подам, – не сдавалась Мила.

– Не советую, – предупредил Дед Мороз.

– В психушку загребут, – пояснила Снегурка.

– А то и в тюрягу. Когда проверят там, под ванной, насчет ртути.

– Не докажут.

– В крысу ее, что ли, превратить? – подумал вслух Дед Мороз.

Мила посмотрела в его дикий черный глаз и поняла, что ряженый (да какой он ряженый!) ничуть не шутит.

Она подняла руку, чтобы перекреститься, но Дед Мороз рявкнул:

– Брысь!

Мила взвизгнула, заметалась, бросилась в прихожую.

За ней неторопливо прошла Снегурка. Неторопливо отворила дверь.

Крыса метнулась из прихожей в открывшуюся щель.

За родной дверью Милиной квартиры слышался голос. Ее дочка говорила по телефону:

– Не знаю, где мать, выскочила куда-то. Вино есть. И хлеб есть. Давай уже приезжай.

У крысы в глазах стояли слезы.

Снегурка затянулась сигаретой и захлопнула дверь Анны Евгеньевны.

Серая крыса томилась под своей (бывшей своей!) дверью. Принюхивалась, прислушивалась. Она различала в квартире голоса, но зачем ей эти голоса, почему она так упорно торчит здесь и слушает, крыса не понимала. Что-то притягивало ее туда и никак не хотело отпускать.

Лифт не работал, кто-то поднимался пешком, кто-то грузный. Медленные тяжелые шаги. Он поднимался в облаке сигаретного дыма. Этот приближающийся запах пугал крысу, ей хотелось бежать, но бежать она не могла, точно не владела собой.

Человек остановился на площадке восьмого этажа. Перевел дух, откашлялся. Докурил сигарету.

Окурок бросил на пол, придавил.

Он шагнул к двери и увидел под ней крысу.

Они молча смотрели друг на друга. Зверек и человек. Черные глаза и голубые.

Человек пнул крысу и угодил ей тяжелым ботинком в левый глаз. Она взвыла совсем по-человечески, рванула между его толстых ног к лестнице и полетела вниз. Сын (это был ее сын!) ударил в дверь кулаком, хотя мог бы и вежливо позвонить, звонок работал исправно; вот только настроения не было звонить.

Дверь открыла сестра, уже поплывшая от вина, подобревшая, бросилась его обнимать. Но он вывернулся, шагнул в прихожую:

– Пакет. Чего смотришь? Возьми. Я водки прикупил, а то небось уже вылакали.

Через пару часов им в дверь тарабанил мужик с нижнего этажа, сказал, что их мать лежит на лестнице мертвая и что левый глаз у нее вытек. Вызвали полицию, дали показания, дождались, когда увезут тело.

Новый год уже наступил.

Улица Удальцова вела от проспекта Вернадского. Домá по левую руку все старые, длинные, панельные, в десять этажей. Между домами, точно лес, разрослись деревья.

Светятся окна. Где-то недалеко взрывается цветными огнями фейерверк. Истошно воет собака. Катя отсчитывает:

Первый дом.

Второй.

Третий.

Четвертый.

У пятого дома она сворачивает.

Идет вдоль него. Считает подъезды. Ей нужен шестой.

Катя вызывает лифт. В шахте за сомкнутыми дверями тишина. Наверное, сломан. Катя поднимается пешком. Марш за маршем. Старый советский панельный дом. Не спящий в эту ночь. Голоса, музыка.

Предпоследний марш. Площадка между этажами. У окна на подоконнике в стеклянной банке горит свеча. Пламя колеблется.

Кто ее здесь оставил?

Еще пролет, и Катя оказывается на площадке восьмого этажа. Квартира 612.

Дверь приоткрыта. Катя нажимает на белую кнопку звонка. Дин-дон, дин-дон. Катя ждет, ждет и наконец решается войти.

Вступила в полумрак тесной прихожей. Дверь оставила приоткрытой.

Произнесла:

– Здравствуйте.

И не узнала свой голос.

Никто не откликнулся.

Осторожными шагами Катя прошла в комнату. В незанавешенное окно светила Луна. Именно так, с большой буквы. Катя долго смотрела на нее‚ и в конце концов ей почудилось, что Луна приближается.

Страшно.

Катя отступила от окна.

Она оглянулась и увидела на диване белый пушистый полушубок. Рядом с ним лежали серебряные коньки, прикрепленные к белым высоким ботинкам на шнуровке. Катя надела коньки. Ботинки оказались впору. Кататься Катя не умела. Он встала на неверные, неуклюжие в коньках ноги. Сняла свою старенькую стираную-перестираную пуховую куртку и надела белый полушубок. Он оказался как раз по ней. Легкий, жаркий.

Медленно переступая, Катя приблизилась к большому зеркалу в средней дверце трехстворчатого платяного шкафа.

Она увидела в зеркале себя стоящей не на старом паркете, а на льду, не в комнате, а под ночным звездным небом. К Кате в зеркале легко подкатил стройный мальчик в куртке, расшитой серебром (нить кое-где вытянута, порвана, на рукаве грязь), в потертых голубых джинсах. Ботинки его коньков были грубые, черные. Катя узнала в мальчике Степана.

– Я не умею кататься, – сказала Катя в комнате.

– Ерунда, – отозвался Степан в зеркале.

Он взял за руку Катю в зеркале и покатил, и потащил Катю за собой.

Она качнулась, едва не упала, но удержалась.

Она ставила ноги в точности как он.

Р-раз. Два.