Елена Долгопят – Черты лица (страница 11)
– У меня два.
И Катя посмотрела на Луну.
– Два никак нельзя.
Катя опустила голову, помолчала. Произнесла едва слышно:
– Могу я увидеть Витю?
– Это можно устроить. А про мальчика с мамой не переживай. Чего ему вспоминать? Как она кололась, а он от голода надрывался?
Луна смотрела с неба.
Катя оглянулась, она была в чистом, белом поле. В обычной своей затрапезной куртке, в сапожках на рыбьем меху. Ночь. Луна. (Королева.) Воздух застыл от мороза, им едва можно дышать.
Катя слышит издалека поезд.
Идет по протоптанной в снежной целине тропинке, по чьим-то следам. Поезд гудит, виден свет его прожектора. Свет кажется теплым.
Поезд приближается, сбавляет скорость и останавливается перед Катей. Она смотрит снизу вверх на светящиеся в вагоне окна. Поезд стоит, и Катя стоит. Смотрит. Дверь вагона отворяется. Проводница поднимает железную крышку, открываются ступени. Катя взбирается по ним, хватаясь за поручень. Она проходит мимо толстой, уютной, сонной проводницы в купейный вагон. Ковровая дорожка под ногами. На окнах белейшие занавески (хочется сказать «белоснежные», но уж больно холодное слово). Тепло. Так тепло, что хочется плакать.
Катя шагает по вагону, поезд уже тронулся, так мягко, что Катя и не почувствовала.
В одном из купе дверь открыта. Катя заглядывает и видит Витю, он сидит у окна со стаканом дымящегося крепкого чая.
Катя вступает в купе и робко произносит:
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, – едва взглянув на Катю, отвечает Витя.
Он бросает в стакан кусок сахара и наблюдает, как тот разваливается, тает, исчезает.
Поезд идет. Темные силуэты деревьев время от времени заслоняют глядящую в окно Луну. Колеса перестукивают сонно.
Катя спрашивает негромко:
– Вы далеко едете?
– Что? Да. Кажется.
– А я вас помню. – У Кати язык не поворачивается сказать этому грустному, отстраненному Вите «ты».
– Правда? – Он говорит равнодушно.
– Мы вместе ездили. В Анапу.
– Да?
– Да.
Поезд идет, идет, Витя смотрит в окно. Чай он не пьет, чай остывает, на поверхности образуется коричневая пленка.
Кате становится неловко. Как будто она подсматривает. Ей начинает казаться, что это не Витя. Как будто она подсматривает. Ей даже кажется, что это не он.
– Как вас зовут? – быстро спрашивает Катя.
Он поворачивает голову, смотрит растерянно.
– Что?
– Ничего. Простите.
Он поднимает стакан. Отпивает глоток простывшего чая. Вновь смотрит в окно. Луна его притягивает. Наверное, так.
Катя тихо поднимается и выходит из купе. Она направляется по коридору в тамбур. Поезд начинает сбавлять ход. Появляется из служебного купе сонная проводница.
Поезд останавливается. На этот раз не в чистом поле, а у платформы, правда, это какая-то совсем дальняя платформа, на ней даже нет кассы. Проводница открывает дверь, и Катя сходит на платформу.
Поезд тут же отправляется в путь. Катя смотрит, как он уходит. Вдруг слышит голос:
– Оттепель.
– Что? – оборачивается на голос Катя.
И пожилая, с обветренными губами тетка повторяет:
– Мороз отступил, вот что. Чувствуешь, дышать можно?
– Да, да.
– И я говорю. С Новым годом!
– А вы поезд ждете?
– Электричку. На Москву. А ты чего тут?
– И я. На Москву. Жду.
Кто ныне скрывается за псевдонимом, нам неизвестно.
Место действия
«Шикарное место действия», – вот что услышал Олег Петрович.
Только голос.
Наверное, человек на соседнем балконе посмотрел куда-то и произнес: «Шикарное место действия». Все. Продолжения не последовало.
Куда (на что) он посмотрел? Точнее, что же он увидел?
С балкона седьмого этажа Олег Петрович видел что-то вроде глубочайшего оврага, по дну которого пролегали железнодорожные пути. Время от времени по ним проходил поезд. От Каланчёвки к Курскому вокзалу или в обратном направлении. Один край (берег) оврага соединялся с другим небольшим пешеходным мостом.
Ночь. Скудный свет фонарей. Ход удаляющегося или приближающегося поезда. Все это казалось таинственным, а тайна предполагает неведомое, тревожит душу. Или что там у нас имеется. Тайна предполагает скрытый смысл. Так чудилось Олегу Петровичу. Он думал, что голос имел в виду вот этот именно маленький мост над пропастью. С той стороны (с того берега) из-за домов доносился гул пролетающих по Садовому кольцу машин.
Олег Петрович стоял на балконе темной летней ночью и пытался представить, что за действие разворачивается на мосту.
Появился на нем мужчина. Шагал, шагал и остановился. Посмотрел вниз, на рельсы. Вынул сигарету, закурил и направился дальше. Вот и все действие.
Олег Петрович озяб и вернулся в квартиру.
Он поставил на огонь чайник и сел за придвинутый к окну стол. Бедная сиротская кухня. Бедная сиротская квартира. Олег Петрович въехал в нее неделю назад. Вся обстановка досталась от прежней хозяйки, которую Олег Петрович не застал. Квартирой распорядилась дочь покойной, она здесь не жила, но была прописана.
Олег Петрович получил свое пристанище по размену, после развода. Развод он переживал болезненно, жену все еще любил, не говоря уже о дочери Лизаньке.
Год был 1989-й. В обиход советских (пока еще) граждан не вошли ни персональные компьютеры, ни смартфоны, ни видеоплееры. Виртуальная реальность существовала, она всегда есть (в снах, к примеру). Власть телевидения тогда признавалась абсолютной. Да и газетные статьи будили воображение. Не говоря уже о фильмах, спектаклях, песнях. Книги также отвлекали от насущного, от прозы жизни, уносили в даль, иногда пугающую. (Проза жизни пугает значительно сильнее, проза жизни раздавит любого человека, если только он не сумеет от нее отвлечься.)
В осиротевшей квартире имелась радиоточка (на кухне) и черно-белый телевизор «Рекорд» (в комнате). Кухонный стол был простой, деревянный, с тумбочкой и выдвижным ящиком, в котором хранились вилки, ложки, ножи, открывалка, пластмассовые крышки для стеклянных банок и пробка от бутылки, скорее всего, винной. На тумбочке в прихожей стоял черный телефонный аппарат; в связи со смертью абонента номер отключили, так что аппарат являлся скорее памятником самому себе.
Я прошу прощения у читателя за столь подробное описание, но мне оно кажется необходимым для понимания душевного состояния Олега Петровича. В чужой (хотя и своей) квартире он обитал как бы призраком. Он не мог заставить себя освободиться от чужих вещей (от чужой жизни). Его одежда, обувь, книги стали здесь такими же призраками, как и он сам. Вещи мертвого человека значили больше, чем вещи живого Олега Петровича. Чем сам живой Олег Петрович.
Кроме того, чужая неведомая жизнь занимала его, отвлекала от мыслей о катастрофе‚ с ним случившейся. После развода и переезда Олег Петрович оказался как бы на другой планете, за тысячу световых лет от прежней. И все его здесь удивляло, и ничто не имело к нему отношения.
По договоренности, кроме мебели и кухонной утвари, наследники оставили новому хозяину постельное белье. Простыни (две), пододеяльник (один), наволочки (две) занимали полку в платяном шкафу. Все чистое, выглаженное. Прочие полки и отделения достались Олегу Петровичу пустыми. Он разложил и развесил в шкафу свои вещи, чемодан забросил на антресоли. Необходимые по работе книги, тетради тоже пришлось распаковать (они заняли подоконник и часть стола на кухне). Художественную литературу Олег Петрович всю оставил в прежнем своем доме.
Дочка будет читать. Хочется надеяться. Для нее это все и собиралось, добывалось. Диккенс, Гоголь, Александр Дюма. И прочая неизменная классика советских времен. Три солидных застекленных шкафа. Библиотека.