Елена Долгопят – Черты лица (страница 13)

– Я видел.

– Так и напишите. А сейчас ступайте домой, примите горячий душ, чаю себе заварите, а то вымокли, до воспаления легких недалеко.

– Хорошо. Подождите. Там дальше, ближе к Казанскому, там один прут железный согнут… или два… Мальчишки пробираются через дыру, я забыл, вот ведь, а сейчас вспомнил, давайте мы тоже пролезем, посмотрим, убедимся. Ну или я один полезу, наплевать.

Павел посмотрел вслед Олегу Петровичу и бросился его догонять.

Они протиснулись друг за другом между согнутыми прутьями, спустились, цепляясь за мокрые кусты, к рельсам. Дошли до моста.

Олег Петрович опустился на колени. Шпалы, рельсы, гравий. Все влажное, все дышит как будто. Он медленно поднялся и вдруг заметил в нескольких шагах что-то блестящее.

Это оказался патрон губной помады. Олег Петрович подобрал его и торжествующе показал участковому. Павел взял патрон, рассмотрел. Выдвинул скошенный столбик помады. В электрическом свете он показался темным, почти черным.

Вдруг раздался гудок. Приближался поезд. Они бросились к откосу. Вскарабкались к ограде и уже вдоль нее, поверху, отправились к лазу. Поезд внизу тащился еле-еле. Как будто изнемог.

В квартире пахло дождем. Не включая свет, Олег Петрович прошел в комнату. Под ногой хрустнуло стекло. Оно выпало из балконной двери, так страшно хлопнувшей от порыва ветра.

Найденную помаду Олег Петрович спрятал в ящик стола, к открывалке и пробке. Бродил по квартире, иногда вынимал, рассматривал, выдвигал скошенный столбик, на свету густо красный. Можно сказать, кровавый.

Чьи губы его касались? Ее?

К своему ужасу, Олег Петрович не мог вспомнить, красила ли она губы. То ему вспоминалось, что губы ее были совсем бледные, а то вдруг чудилось, что в один из вечеров он видел ее с накрашенными губами.

Очнулся он днем. Лежал и смотрел на стеклянные осколки. Не помнил, кто он и где, был никем. Лежал и смотрел. И вдруг услышал ход поезда. Тут же все вспомнил. Вспомнил и застонал; от боли.

Лежать с этой болью оказалось невозможно, надо было ее как-то заглушить. Олег Петрович поднялся. Первым делом он собрал осколки в мусорное ведро, подмел и комнату, и балкон. Принял душ, оделся во все чистое, поставил чайник, включил радио.

По радио пел Высоцкий, и это казалось чрезвычайно странным – слышать Высоцкого по радио.

«Час зачатья я помню неточно…»

Олег Петрович вышел из дома в третьем часу.

Постоял, посмотрел на мост. Он не представлял, куда идти. Налево, направо, на мост? Куда ни пойдешь, себя не найдешь.

Олег Петрович направился на мост. День был тихий, прохладный, жара спала после ночной грозы. Олег Петрович поглядел вниз, на рельсы, поглядел вдаль на приближающийся поезд. В кустах на откосе что-то белело. Олег Петрович сощурился, всмотрелся и увидел руку. Она торчала из кустов, белая, чистая.

40–45 лет

рост 1 м 65 см

телосложение плотное

волосы покрашены хной, у корней русые

глаза серо-голубые

лицо круглое

нос небольшой, острый

веснушки

платье сатиновое, рисунок – белые мелкие цветы на синем фоне; самострой?

босоножки чешские, фирмы «Цебо», белые, на танкетке, ношеные

часы на левой руке, круглые, фирмы «Слава», диаметр 2 см, циферблат белый, цифры черные, арабские, корпус из нержавеющей стали. Ремешок кожаный, черный, узкий, лаковый, сильно потерт на месте застежки. Стекло разбито. Механизм сломан. Стрелки показывают двенадцать (время падения? – совпадает с показаниями О. П.)

нательный серебряный крестик

Отвлечемся от составленного Павлом реестра, поясним: в те безбожные времена немногие люди носили нательные крестики. Покончив с собой, неизвестная верующая лишила себя жизни вечной, ушла в небытие.

Павел резонно предположил, что самоубийца посещала православный храм. В те времена в описываемом нами районе действовал только Богоявленский собор в Елохове. Туда Павел и направился. По Новорязанской улице к Спартаковской.

Павел родился далеко от Москвы, на небольшой железнодорожной станции в Забайкалье, помнил степь, китайцев в пристанционном буфете, поезд Москва – Пекин. Мать брала в вагоне-ресторане московские конфеты, и для маленького Павла Москва казалась шоколадной, сладкой. Фантики и золотинки он хранил в коробке из-под печенья, тоже московского.

В армии Павел служил на севере, в Карелии. Повидал сосновые леса, глубокие снега. Как-то раз грузовик занесло, и все они, солдатики, полетели из кузова в снег; но не убились, не покалечились. В забайкальской степи снега бывает мало, его уносят ветра.

После демобилизации в 1986 году Павел возвращался домой через Москву.

Раннее утро, начало июня, светло, тихо. До поезда полно времени (отправление с Ярославского вокзала поздним вечером).

Павел перешел Комсомольскую площадь, обогнул Казанский вокзал по Рязанскому проезду и повернул на Новорязанскую улицу. У отворенного окна на первом этаже сидела девушка. Павел остановился перед ней. Глаза девушки казались Павлу темными, глубокими. Глаза эти смотрели строго. В комнате было темно, и девушка выступала из этой темноты, как люди на старинных портретах (в школе учитель рисования показывал репродукции, объяснял насчет света и тени; Павел любил эти уроки).

Она смотрела на него, а он смотрел на нее.

Павел был в форме сержанта. На левой груди – значок ВЛКСМ, на правой – знаки «Отличник Советской армии» (I степени), «Воин-спортсмен» (I разряд). Ботинки начищены, брюки со стрелками.

Он спросил:

– Замуж за меня пойдешь?

– Если угадаешь мое имя.

– Маша.

Ее звали Карина. Но для него, с ним, она навсегда стала Машей. И паспорт поменяла, когда брак зарегистрировали. Фамилия другая, имя другое. Вроде как он ее создал. Так она это понимала. И он это так же понимал.

Ко времени описываемых нами событий они были вместе три года, их сынишке Серёже исполнилось четыре месяца.

Павел полюбил Москву, особенно их район за Казанским вокзалом. Старые дома, небольшие зеленые улицы, проходные дворы, звуки железной дороги – что-то было провинциальное в этих местах, близких к центру, но скрытых, потаенных.

Но вернемся к собору, в него участковый Павел никогда прежде не заглядывал.

У ворот нищая старуха принимала милостыню. Павел подал ей пятачок (поездка на тогдашнем метро) и прошел за ограду. Поднялся на крыльцо и вошел в храм. (Чтобы не привлекать внимание, оделся Павел в гражданское.)

Он встал у входа, наблюдая службу. Прихожан было немного. Дьякон ходил за священником и дымил кадилом, пел невидимый хор, тоненькие свечи потрескивали, сгорали, пахло воском. Старухи в темных платках крестились, кланялись. Нестарый дядька не крестился, не кланялся, стоял столбом, но вдруг опустился на колени. Лица его Павел не видел. Служба шла, шла. Под конец к священнику приблизились старуха с мальчиком, наверное, дошкольником. Павел наблюдал, как они шептались, как священник накрывал их головы епитрахилью, как читал над ними, склоненными, молитву и крестил их.

Когда они отошли, Павел приблизился к священнику, показал ему удостоверение.

– Очки бы мне, – попросил священник.

И дьякон откуда-то тут появился, подал очки. Священник рассмотрел удостоверение и спросил:

– Чем могу быть полезен?

Павел подал ему листок со своим реестром.

– Вчера нашли труп женщины. Это ее приметы. Я предполагаю, что она где-то здесь жила и могла к вам ходить.

Священник изучил реестр и снял очки.

– Я помню женщину, еще не старую, уже не молодую, крашенную хной, с круглыми часами на черном лаковом ремешке. Я принимал у нее исповедь. Только не спрашивайте о ее грехах, это тайна. Могу лишь сказать, что грехи ее не были тяжкими и что работала она в нашей поликлинике участковым терапевтом.

Павел поблагодарил священника и направился к выходу. Лики в золотом сиянии смотрели на него с темных икон.

В поликлинике Павел нашел главврача и предъявил ему удостоверение и свой реестр.

– Вот почему она платья закрытые носила, – догадалась главврач, – крестик прятала.

Ольга Дмитриевна Антонова, так ее звали. Полных сорок три года. Замужем не была, дочь Юлию растила одна. После школы дочь уехала учиться в Ленинград, подальше от матери, точнее, подальше от ее чрезмерной опеки. Как потом стали говорить психологи, перерезала пуповину. Мать ежедневно писала ей письма, дочь не отвечала, иногда звонила по межгороду, по телефону-автомату. Несколько раз Ольга Дмитриевна приезжала ее проведать. Привозила сырокопченой колбасы, конфет; брала в гастрономе по блату. Костя, сын заведующего, инвалид без инвалидности, находился под ее присмотром. Его болезнь, агорафобия, тогда не считалась психическим расстройством.

Из дома он не выходил, визжал, дрался и терял сознание, когда его пытались перетащить за порог. Он не то что из квартиры, из комнаты опасался выходить. И немногих людей допускал к себе. Отца, к примеру, не допускал, тем более что отец считал его фобию блажью; терпел рядом с собой мать и Ольгу Дмитриевну, врача-педиатра, которую знал с малых лет, когда еще был нормальным, обычным ребенком, милым и доверчивым.

В четвертом классе он возвращался домой после второй смены. Уже стемнело, зима. Шел он дворами, мимо обветшалого флигеля, в котором кто-то обитал, во всяком случае, в нескольких окнах теплился свет. Костя покатился на ледяной дорожке, но не удержался и упал. А когда поднялся, его окружили подростки.